Андрей Посняков Александр Дмитриевич Прозоров 
Крест и порох

Драконы Севера (Посняков, Прозоров) – 2

Издательский текст http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=8634696
«Крест и порох»: Эксмо; М.; 2014
ISBN 978-5-699-76338-2
Аннотация

На отогревшемся под колдовским солнцем Ямале жизнь похожа на рай: шаманы колдовством загоняют динозавров и мамонтов под копья охотников, рыба сама плывет в корзины, огороды круглый год плодоносят, в легких хижинах тепло и летом и зимой. Никто не желает слушать «черную шаманку», предрекающую смерть обитателям мира, не отказавшимся от битв и страданий. Ее ждет жестокая казнь, дабы проклятиями своими колдунья не накликала беду… Однако казачья ватага под командой атамана Ивана Егорова уже пересекла границу обширного мира чародеев и узнала, что в каждой деревне имеется золотой идол, которому поклоняются язычники…

Александр Дмитриевич Прозоров, Андрей Посняков
Крест и порох

© Прозоров А., Посняков А., 2014
© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2014

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав. 

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Глава 1
Осень 1583 г. П-ов Ямал

Дальний дозор 

Золотой идол сиял под полуденными лучами, словно маленький осколок солнца: гладко отполированная голова, широко разведенные плечи, полусогнутые руки, плотные, слегка расставленные ноги и массивное, могучее, выставленное вперед мужское достоинство…
– Фу, срамота! – Русобородый отец Амвросий, тряхнув гривастой головой, поднял из-под ног камень и что есть силы ударил по окаянному отростку, расплющивая его и изгибая ближе к туловищу.
Собравшиеся округ казаки невольно охнули, многие даже дернулись руками к низу живота. Однако священник с праведной уверенностью расплющил достоинство и второго идола, после чего отбросил булыжник и брезгливо отер ладони о полы рясы.
– Таково и надобно с мерзостью сией поступать! – торжествующе провозгласил он, отступая в сторону, ближе к атаману Ивану Егорову.
Два захваченных в ближних деревнях идола, каждый высотой в локоть, никакого сопротивления ему, понятно, оказать не смогли и теперь, несмотря на прежний блеск, выглядели жалко и позорно, вызывая у мужчин скорее сочувствие, нежели презрение.
– Дозволь, атаман, слово молвить! – вскинул руку немец Ганс Штраубе из Мекленбурга, затесавшийся в казачью ватагу благодаря не раз выказанной храбрости и даже числившийся в ней сотником, пусть пока никем и не командуя. Ныне, в татарской куньей шапке и потрепанном кожухе, от всех прочих ватажников он почти не отличался. Разве только стриженым подбородком, брить который в дальнем походе было иноземцу зело неудобно. Не дожидаясь ответа, воин стал протискиваться вперед, распихивая плечом сотоварищей, вышел к стоящим на чурбане идолам.
– Сказывай, Ганс, – согласно кивнул атаман.
– Знаю я, други, нема у нас соли! – решительно провозгласил немец. – Порох на исходе, свинца того менее, об иных припасах и не вспоминаю. Однако же, слава святой Бригите, золото мы нашли! – указал он на сверкающих идолов. – Таковых чурок в каждой деревне дикарской по штуке выйдет, а в больших, главных капищах оные в рост человеческий найдем, не менее!
Ганс Штраубе шумно втянул носом воздух, обвел взглядом одобрительно зашумевших казаков и продолжил:
– Коли с идолами сими вернемся, други, то попомните слово мое, моментом охотников за сокровищами здешними не одна тыща соберется! Князья и бояре с дружинами примчатся, сам Строганов с людишками заявиться не побрезгует! И не достанется нам, други, ни славы, ни злата, ни простой людской памяти. Однако же, коли капища языческие сами разорим, здесь каждому по идолу вот такому на жизнь выйдет и еще останется, что в казну сдать и чем перед Строгановыми отчитаться. И для славы хватит, доннер веттер, и для отчета, для наград царских за службу верную!
– Верно немец сказывает! – тут же подхватили воины. – Любо Гансу! Ладно немец излагает!
– Не надобно нам чужих в деле нашем! – тут же вскинул сжатый кулак Штраубе. – Сами управимся!
– Са-ами!!! – поддержали его казаки. – Любо немцу! Сами!
Казачий атаман Иван Егоров, сын Еремеев, в задумчивости потер лоб, не торопясь с ответом. Ибо приговор свой провозглашал казачий круг – однако исполнять решение предстояло ему, атаману. Между тем на берегу морском, возле недостроенного острога, собралось всего семь десятков мужчин. Причем довольно потрепанных за время долгого похода, в истершихся грязных одеждах, частью потерявших оружие, израсходовавших все припасы. Семьдесят воинов вздумали начать войну супротив целого государства, пусть и дикарского, языческого. Но все же имевшего только деревень раз в десять больше, нежели у него людей уцелело, плюс к тому – города покамест неведомые, рати свои, в сражения пока не вступавшие, да еще и колдунов могучих и опытных, а не тех недоучек, что по окраинам тупоголовых менквов пугают.
Однако же правдой было и другое: чем больше будет армия россиян, тем меньше добыча на каждого. Один идол, подобный стоящим сейчас на чурбане, легко позволит ему с Настенькой поместье обширное купить али дело какое и жить до гроба в безбедности, детей и внуков растя. Чтобы каждому из казаков по идолу досталось – не меньше сотни деревень разорить надобно али пару капищ больших. Это ежели самим. Но коли из-за Каменного пояса большая армия подойдет, то со всей колдовской страны хорошо коли десять рублей на воина прибыток получится. И он, атаман, тоже средь простых казаков окажется. От командования его бояре знатные отодвинут сразу, в сем боярский сын Егоров не сомневался. Службы царской изведал досыта, законы местнические на своей шкуре изучил. Кто по рождению знатнее – тому и слава вся, и почет, и добыча.
– Вода-то у берега, други, морская, соленая! – подал голос Костька Сиверов, успевший поработать в юности солеваром. – В котлах наших малых кипятить ее, знамо, муторно, однако же на житье хватит. На время обойдемся, не пропадем.
– Порох со свинцом из воды не вываришь, – покачал головой атаман. – А их у нас на пару боев всего осталось, коли всерьез ворог навалится.
– Мыслю я, Иван Еремеевич, морем Студеным до Печоры дойти можно, – предложил другой казак. – Тут, мыслю, недалече. Коли с ветром повезет, за месяц туда-обратно обернуться можно и в остроге Пустозерском порох со свинцом прикупить, особо делами своими не хвастаясь…
– Нехорошо сие, не по совести, – мрачно возразил священник. – За все снаряжение наше купцы Строгановы платили. Иван Еремеевич на кресте поклялся затраты сии им пятикратно возместить и торг всякий токмо через Строгановых вести! Коли мимо них снаряжение покупать, сие есть клятвопреступление, грех смертный. Опять же, вестей не имея, купцы могут иных казаков нам на выручку послать. Тогда и вовсе сраму не оберемся…
– Крестоцелование нарушать нельзя, это верно, – согласился немец. – Однако же, у Строгановых закупаясь, золотишком ведь можно и не хвастаться! Опосля в нем признаться, как с делом покончим… Тут уж никакого обмана не будет, клянусь святой Бригитой! Мы тогда и за снаряжение сполна уплатим, и товара мимо купцов не провезем. Что скажешь, атаман?
– Коли о золоте не упоминать, – задумчиво ответил Егоров, – тогда иной товар купцам показать надобно. Таковой, чтобы и пороха за него не пожалели, и в уплату за долг приняли, и помощи не снарядили, дабы дело расширить. У нас же здесь ни мехов не напромышлять, ни хлеба не собрать, ни сала или пеньки не заготовить. Чем платить, коли золото припрятать покамест сбираемся?
В этот раз казаки промолчали, не зная, что ответить своему воеводе. Над кругом повисла тягучая тишина.
– Не томи, атаман! – первым не выдержал молодой казак Ондрейко Усов, усов, несмотря на прозвище, еще не наживший. – Сказывай, как сам мыслишь?
– Мыслю я, други, – негромко ответил Иван Егоров, – не выстоять нам без свинца и пороха супротив племен многолюдных здешних, чародейскими хитростями владеющих. Истребят. Однако же и добычу нашу честную боярам-купцам припозднившимся дарить мне тоже неохота. Посему, полагаю, пока припасы имеются, надобно нам, на деревеньки малые не размениваясь, главное святилище исчислить, на него набег совершить да большого идола сюда увезти. Такого, чтобы, поделив, все мы остаток жизни себе обеспечили. А опосля и обоз к Строгановым за припасом отправлять. Тогда уж, даже если обмануть нас купцы с боярами соберутся, все едино нищетой голозадой не останемся. Что нами взято и поделено – то ужо точно нашим останется!
Восторга такое предложение не вызвало – как ни крути, а предложение немца забрать себе все выглядело заманчивее. Однако казаки были людьми разумными и опытными и потому правоту воеводы вынужденно признали, кивая и переглядываясь.
– То верно, супротив зверья здешнего без пороха не устоять… – вздохнул и Ганс Штраубе. – У иных шкуру иначе чем из фальконета вовсе не взять. А завалить токмо ядром пушечным выйдет.
– Истуканы языческие тяжелы будут, – приободрил воинов отец Амвросий. – Малые и то пару пудов весят, не менее. Коли полпуда на нос вам мало кажется, служивые, то вы вовсе страх потеряли. За такую добычу любой князь остаток дней бога благодарить станет, а вы нос воротите!
– Не воротим, отче! – опершись на свой дрын, покачал головой рослый и могучий Михайло Ослоп, на две головы возвышаясь над прочими казаками. – Коли по полпуда на нос взять выйдет, так и мы благодарить станем…
– Хотя за два пуда кланяться вчетверо готовы! – быстро закончил за него рыжебородый Василий Яросев, и по рядам казаков пробежал легкий смешок.
– На сем и порешим, – кивнул Иван Егоров, подводя итог казачьему кругу. – Еще месяц здесь потратим, исчислим капище изрядное, в нем большой куш попытаемся взять, дабы каждому до конца дней хватило… А потом посланников за припасами снарядим и Строгановым в открытии своем признаемся. Любо?
– Любо, любо, – недовольно пробурчали воины и стали разбредаться по острогу, возвращаясь к делам.
Принятое решение никому из них не нравилось… Но все они понимали вынужденность подобного шага, и потому атаман мог смело полагаться на любого – приказы выполнять будут, смуты и недовольства не возникнет. Раз круг постановил сделать одну последнюю попытку разбогатеть, после чего поделиться открытием с купцами – значит, так тому и быть.
Надо сказать, Иван Егоров тоже особой радости не испытал. Ведь круг постановил – а ему исполнять.
Семь десятков казаков против целой здешней страны…
Однако подобная возможность обеспечить себя и даже потомков на несколько поколений вперед, прославиться, выбиться наверх к «местам», в знатные боярские рода, выпадает лишь раз в жизни. Упустить столь редкостный шанс будет куда глупее, нежели рисковать всем в случившейся безнадежной войне.
– Убери покамест идолов сих с глаз долой, отче, – попросил священника атаман. – Закопай в церкви под алтарем, пусть там часа своего дожидаются.
Храм божий был одним из первых строений в быстро растущем остроге. Первым, понятно, на высоту пяти саженей поднялась над берегом реки, возле вытащенных на отмель стругов, широкая опорная башня с четырьмя боевыми ярусами. В ней одной, коли беда случится, можно было оборону держать, в ней же и от непогоды укрыться. В тесноте, да не в обиде. Возле башни казаки сладили и простенькую церквушку с единственным приделом и островерхим шатром – дабы было где на колени пред Господом опуститься, в грехах покаяться да отпущение получить. Опосля, из уважения, избу для атамана сложили. В шатре, под ветрами холодными, что с моря дули, с женой молодой воеводе Егорову было холодновато.
Ныне казаки, выволакивая на лямках, словно бурлаки, из ближнего леса еловые бревна, складывали из них еще две башни, успев поднять обе уже по два яруса. И каждый раз, когда перекрывался очередной потолок, в первой, главной башне становилось чуточку свободнее.
Еще дней семь – и башни будут закончены. После этого между ними останется врыть частокол, и вот тогда острог уже будет настоящей, прочной крепостью с обширным внутренним двором, где и людей укрыть можно, и припасы. Скотину загнать, беженцев спрятать, торг безопасный организовать, армию для похода накопить. Твердыня…
Пока же, чтобы не мешать работе, Иван Егоров спустился со взгорка к морю, подставил лицо холодному соленому ветру, непрерывно дующему в сторону горячего колдовского солнца. Остановился в нескольких саженях от прибоя, сложил руки на груди, устремив взгляд к темному, почти черному горизонту.
– О чем тревожишься, любый мой?! – неслышно подкравшись, взяла его под локоть Настя. Жена…
– Колдунов давно не видно, – накрыл ее пальцы ладонью Иван. – Не к добру. То ли потеряли, то ли задумали что и готовятся… Ты ведь ведаешь, злопамятны они. Так просто побега нашего и разора не забудут.
– Может, и верно потеряли? Они ведь к теплу своему привыкли. А здесь вон, того и гляди ветер снег с моря понесет.
– Как раз сие мы, Настенька, и задумывали. Да токмо, на лучшее надеясь, к худшему готовиться надобно.
– О том не тревожься, атаман! Клянусь святой Бригитой, мы вояки битые, нас врасплох не застанешь. – Вслед за женой Егорова спустился к морю и его верный сотник. – Признайся лучше, друже, ты путь к городам дикарским ведаешь али для успокоения казацкого набег на капище большое пообещал?
Немец остановился рядом, поежился, прихлопнул свою кунью шапку, насаживая еще глубже на голову, запахнул засаленный кожух.
– Есть одна мыслишка, Ганс, – признался атаман. – Скользкая чуток, сумнительная, однако же есть… – Он снял ладонь Насти со своего локтя, вывел жену вперед, обнял за плечи: – Мы когда с милой моей в полоне у сир-тя этих проклятущих томились, обратил я внимание на мастерство их колдовское. Вроде бы и велико оно у чародеев, однако же не всесильное. Я когда думал о чем просто, они сие понимали. А задумки потайные, не яркие, не замечали они, словно вовсе таковых и не было. Побег я задумал – мысли сии не услышали. Тропы разведывал – не догадались. С клятвой обмануть собирался – не прознали. А то, что о золоте постоянно размышлял, о поместьях, о знакомстве своем с государем – вот о том все знали в точности да нахваливали и наградить златом и землей обещали.
– И че? – не понял Штраубе.
– А то, что глуховаты колдуны в происках своих! – фыркнул в ухо жене атаман, заставив Настю вскрикнуть. – На умение свое сир-тя шибко полагаются, ан в умении сем слепы, аки кроты. Вот самомнением их и хочу воспользоваться. Коли долбленку взять со струга моего, ветками борта и гребцов прикрыть, веслами шибко не размахивать, думать постоянно о листьях зеленых, вкусных веточках, цветках пахучих… Так лодку сию чародеи с десяти сажен не углядят, за тварь болотную примут. Коли большой, да о траве мыслит – стало быть, зверь, а не воин. Они ведь не столько глазами, сколько чарами сторожат… Сам себя не выдашь, они и приглядываться не станут.
– Это верно, – неожиданно согласилась Настя. – Меня знахарки тамошние тоже умением сим поразить старались, однако же окромя страха ничего учуять не смогли. Даже когда пить хотела али еще чего – и то не понимали, пока сильно сим мучиться не начинала.
– От оно! – обрадовался подтверждению жены Егоров. – Куда плыть, оно понятно, аккурат под солнце колдовское. У селений мелких не задерживаться, токмо цели своей держаться да про траву думать. А как большой град встретится – путь к нему надобно запомнить да за остальными казаками вернуться. Коли сие у меня получится, тревоги не вызову, колдунам не попадусь – стало быть, и большие струги тайно пройти смогут. Соберемся да вдарим нежданными! При таком раскладе пороха много не уйдет, испуга для победы хватит…
– Постой-постой, Ванечка! – встрепенулась Настя. – Ты чего, сам задумал плыть? Не пущу!!! Хватит одного раза, в лапах чародейских намучился! Пусть другой теперь кто сплавает.
– И то верно, атаман! – громко хмыкнул Штраубе. – Где это видано, чтобы воевода лазутчиком в дозоры уходил? Не, то дело не боярское – атаман здесь, в остроге надобен! Я лучше сплаваю!
– Ты не годишься, – мотнул головой Егоров. – Горяч, земель наших не знаешь, с колдунами не сталкивался. Нет! А мне их повадки уже знакомы…
– Ты атаман! – снова напомнил немец. – Ты командовать должен, коли ворог нападет, ты строительством руководить обязан, к походу большому ватагу готовить. Тебе уходить нельзя. А мне можно!
– Нешто я тебя не знаю, Ганс? Ты, чуть опасность увидишь, ровно порох вспыхиваешь! Меч из ножен – и ага, вперед головы рубить. Коли же рубить некого, о том лишь мыслишь, как подловить ворога, выманить или перехитрить. Где тебе о траве и ветках несколько дней кряду помышлять? Тебя на сию скукоту токмо на четверть часа хватит, да и то вряд ли!
– Тебя послушать, так для дозора дальнего токмо дурак тупой пригоден! Таковой, что сам ни о чем не мыслит и лишь приказанное тупо исполняет!
– Тупой и исполнительный? – задумчиво переспросил его атаман.
– Тупой, но справный… – Немец, прищурившись, почесал длинным грязным пальцем небритый подбородок. И оба хором выдохнули:
– Силантий!

* * *

– По-о-оберегись!!! – Сосна громко выстрелила последними лопающимися волокнами, чуть повернулась на комле и с оглушительным треском повалилась на землю.
Огладив ладонью рыжую бороду, Силантий Андреев проводил взглядом ухнувшую вниз крону, перехватил топор ближе к обуху и неторопливо зашагал к ветвям, одновременно отмеряя длину хлыста. На пяти саженях остановился, сделал засечку:
– Тут рубите! – А сам двинулся дальше, остановился у нижних сучьев, перекинул ногу через ствол и принялся деловито обрубать ветки, тут же рассекая их на три части: толстый комель – для очага, лапы – на подстилку, тонкие части – на костер, воду морскую выпаривать. Тонкие – горят жарче, пусть их и подбрасывать чаще приходится.
– Да хватит уж лапника, дядя Силантий! – окликнул его чубатый и рябой казак Кудеяр Ручеек, токмо минувшей весной пришедший к Ермаку с Дону и опознавший в десятнике своего дальнего родича. – Вона груда какая, не перетаскать!
– То не твоя забота, племяш, – не оборачиваясь, ответил Андреев. – Велено рубить, ты и руби…
– Оставь его, – тихо посоветовал пареньку синеглазый Ухтымка, тоже казак еще безусый, однако же два похода за плечами уже имеющий, а потому мнящий себя воином опытным, и покрутил пальцем у виска: – Наш Силантий туповат. Приказал атаман рубить, так и будет рубить, пока не остановят. Надо сие чи нет больше – не думает.
– Однако же десятником над нами его, а не тебя назначили, – обиделся за родича Кудеяр.
– Ух ты, какие мы умные! – хмыкнул Ухтымка, настоящее имя которого казаки успели позабыть. – Стар он просто, вот и выслужил. Когда я в его летах буду, никак не меньше чем сотником стану!
– Хорош лясы точить, сотники голозадые! – грозно прикрикнул на мальчишек плечистый Матвей Серьга, черноволосый и чернобородый, с густыми, словно усы, бровями. – Навались давай, не то защемит!
Он принялся размашисто орудовать тяжелой секирой, врубаясь в ствол то ниже, то выше засечки. В стороны полетела белая щепа, пахнуло свежей смолой, и очень скоро бревно оказалось на две трети прогрызено, как бобровыми зубами, узкой влажной выемкой. Молодые казаки навалились на слеги, поднимая ствол, и он громко треснул в надрубленном месте.
– Вперед, служивые! – отер потный лоб Матвей, опустил секиру к ноге.
Молодые воины перехлестнули конец ствола веревкой, закинули привязанные к концам ремни на плечи, поднатужились, выпрямляя ноги…
– Ух ты, тяжелая-то какая! – Раскрасневшись от старания, казаки поволокли готовый хлыст к острогу, оставляя комлем на песчаной тропе глубокую борозду.
Матвей Серьга отер нос, прошел дальше к макушке и принялся обрубать ветки, двигаясь навстречу Силантию. Стоять без дела, пока остальные трудятся, ему показалось как-то не по совести.
Вдвоем казаки быстро разделали крону на три кучи – дрова, лапник и хворост, – да и сам стволик тоже перерубили в трех местах, разделив на длинные чурбаны. Затем молча, но согласно подступили к следующей сосне, споро подрубая у самых корней с разных сторон.
– Дядя Силантий, дядя Силантий! – примчался Кудеяр, едва не угодив под падающий ствол. – Тебя атаман к себе кличет! Срочно, молвил, надобен!
– Лапник прихвати, – сунув топор за пояс, подступил к куче нарубленных кончиков десятник, сгреб в охапку и зашагал к острогу. Его племянник послушно набрал веток, сколько смог, зашагал следом. Матвей, подумав, пожал плечами, собрал остатки лапника и пошел за ними.
Ивана Егорова казаки нашли возле полувытащенных на берег стругов – кормой в воде, носом на галечнике. Выглядели казацкие корабли понуро: устало завалившиеся набок, с почерневшими бортами, распушившейся в щелях паклей, сброшенными мачтами. Суда требовали своей доли заботы и ухода. Именно зимой казаки обычно их конопатили, смолили и олифили, латали порченые борта и лавки. Да вот вышло так ныне, что ни зимовки не получилось толковой, ни времени свободного у воинов не нашлось. Острог достроить куда важнее, нежели лодки латать. На воде покамест держатся – и ладно.
Вот и сейчас струги ничуть не привлекали внимания атамана. Воевода стоял возле снятого с борта небольшого челна и спорил о чем-то с невысоким круглолицым остяком Маюни, наряженным в драную малицу из оленьих шкур.
Впрочем, все уже пообноситься успели.
Остяк, одной рукой яростно почесывая голову, другой прятал за спину бубен и горячо утверждал:
– Нельзя без него никак, старший, да-а! В нем сила! От деда он пришел, да-а. И к деду от деда. В нем сила духов наших родовых, он нас от колдовства сир-тя поганых оберегает, да-а…
– Ты токмо отцу Амвросию сего не ляпни, язычник! – погрозил ему кулаком атаман. – Живо барабан твой спалит, крякнуть не успеешь. Стучать стучи, а про духов помалкивай!
– Можно?! – встрепенулся мальчишка.
– Нельзя!
– Так не помогу я тогда ничем, старший, да-а! Бубен надобен!
– Знаю я тебя! – нахмурился Егоров. – Стукнешь с перепугу, враз дозор колдунам выдашь.
– Не стукну!
– Сам не заметишь, как начнешь колотить. Нешто я не знаю, как сие в опасности случается. Здесь его оставишь, понял?
– Звал, атаман? – Остановившись поодаль, Силантий Андреев, спохватившись, стал отряхивать рубаху от налипшей щепы и хвои.
– Да, друже, – кивнул Иван Егоров, повернувшись к остяку спиной. – Поручение есть у меня для тебя зело важное… Кроме как тебе, никому не справиться.
– Сказывай, атаман, – пожал плечами казак. – Надо, так исполню.
– В дозор дальний хочу тебя отправить, Силантий, – закинув руки за спину, опустил взгляд к его ногам воевода. – На челне сем малом, в самое логово колдовское.
– Ныне отправляться?
– Обожди, казак, дай до конца о поручении сем рассказать, – вздохнул Егоров. – Не просто за подступами дальними следить придется, а под солнце чародейское уплыть и ближайший город дикарей здешних найти. Чтобы не деревенька малая, а хоть с полсотни хижин имелось и святилище большое, богатое. Ну, ты слышал, о чем я на круге сказывал. Идола нам надобно взять большого. Пудов на десять хотя бы. Чтобы каждый казак имел что в кошель себе положить, прежде чем миру остальному об удаче своей поведать.
– Так ведь поймают его колдуны здешние, пока до города хоть какого доплывет! – не выдержав, встрял в разговор Кудеяр.
– О том и сказываю, – поднял глаза на него казачий воевода. – На большом струге ничего особо не разведаешь, заметят. Малый же челнок можно корой и ветками хорошенько замаскировать, листвой прикрыть да незаметно меж караулами вражьими пробраться. Но пуще всего прочего надобно будет не облик свой, а мысли свои прятать. Колдуны здешние – мне сие на себе испытать довелось – мысли наши, как мы шаги и шорохи, слушают. За мыслями и следят. Мы так и с солью к ним в ловушку попали, и парочки иные, что уединиться пытались, сами себя врагу выдавали. Посему, чтобы незаметными быть, за время всего дозора надобно будет вам думать токмо о траве и листьях, ветках и цветочках. О том, какое все это вкусное и сочное. Дабы, мысли ваши слушая, чародеи вас за коров здешних богомерзких приняли. За ящеров травоядных.
– Нам? – опасливо переспросил Кудеяр.
– Один же он не поплывет! – как-то даже удивился Егоров. – А ты, помню, Силантьев племянник.
– То верно… – неуверенно подтвердил молодой казак, одернув рубаху.
– Думать токмо о траве и веточках вам надобно и ни о чем более! – еще раз повторил атаман. – Однако же и о деле порученном не забывать. Город ближайший исчислить и нас опосля к нему вывести! Сверх того Маюни вам дам в проводники. Колдуны этого мальчишки опасались изрядно, стало быть, сила у него супротив чародейства имеется. Как сможет, оборонит…
– А как без бубна оборонить, да-а? – тут же пожаловался юный остяк.
– Да вот без стука и оборони! – повернулся к нему воевода. – Увижу в лодке барабан твой, за борт тут же и улетит, понятно?
– Воля твоя, старший, – наконец смирился Маюни. – Спрячу бубен. Амулеты возьму.
– От и молодец! – похвалил его воевода и крутанулся обратно: – Выбирай, кого с собой в дозор возьмешь, Силантий, челн и снаряжение готовь, утром отплываете!
Воевода резко кивнул и пошел в сторону церкви. Десятник посмотрел налево, направо, кивнул сотоварищам, помогавшим валить лес:
– От и ветки еловые пригодились. Борта ими плотно завесим да по бокам несколько больших растопырим, дабы на дерево плывущее походить. Бог даст, ворог издалека не отличит.
– Здесь окрест сир-тя нет, да-а… – грустно ответил Маюни. – Здесь не заметят. В лесу листьев больших нарвем, да-а. Петь буду. Без бубна плохо, но раз старший не дозволяет… Да-а… Надо оставлять.
Юный остяк грустно вздохнул еще раз и побрел к морю, к выдающемуся в глубину мыску из каменных валунов. По нему ходили вперед-назад с кожаными корабельными ведрами девы, зачерпывая воду с глубины – там, где мусора прибрежного поменьше. Воду они таскали в три кипящих котла. У воеводы казацкого слово с делом не расходилось. Решил соль варить – часа не прошло, а Костька Сиверов уже у огня суетится, ремесло свое старое вспоминая.
С мыска, развернув плечи, быстро прошла Устинья: невысокая и смуглая, пышногрудая, с короткими растрепанными волосами, торчащими из-под сбитого на затылок платка. Самая прекрасная и добрая из всех русских дев. Во всяком случае, такой она казалась Маюни, в свободное время ходившему за девушкой по пятам, учившему ее языку нэней, оберегавшему…
Эх, было бы ему не тринадцать, а хотя бы шестнадцать лет! Тогда Маюни обязательно позвал бы ее в хозяйки своей юрты. Он ведь и охотник хороший, и шаман умелый, и языкам разным обучен. С таким мужем и жена и дети завсегда сыты будут!
Но посмеялась над ним суровая богиня Колташ-эква, послала лучшую из женщин в тот час, когда сам он еще в мужчины не вырос! Ныне токмо на удачу оставалось надеяться да на нелюдимость русской красавицы. На других воинов она, вон, вовсе не смотрит. А его подарок, кухлянку оленью, носит не снимая. Пока кухлянка плечи Устиньи прикрывает – деве о нем напоминает. Может статься, и дождется Ус-нэ того дня, когда мужем взрослым маленький Маюни станет. Когда к своему очагу хозяйкой сможет пригласить…
Устинья тем временем выплеснула воду в один из котлов, повернула обратно к мысу, и Маюни кинулся ей наперерез:
– Хорошего тебе дня, Устинья-нэ! Ты очень красивая сегодня, да-а.
– А вчера была некрасивой? – удивленно остановилась дева.
– Нет, вчера красивой, Ус-нэ, – сразу смутился мальчишка. – И позавчера… И завтра. Ты всегда красивая, да-а…
– А чего не сказываешь, что волосы разлохматились? – Перебросив легкие пустые ведра на локоть левой руки, дева поправила платок, убирая волосы под ткань.
– Тебе хорошо так, Ус-нэ, да-а… Нравится… – Маюни облизнулся, не зная, как отвечать. И поднял перед собой бубен: – Вот, возьми!
– Нет-нет, – торопливо перекрестившись, отступила Устинья. – Бесовская игрушка-то, не надобно мне таковых подарков!
– То не подарок, то сохранить доверяю, – замотал головой остяк. – Кому еще? Ты одна, тебе токмо верю, да-а.
– Зачем? – поджала губы дева.
– Атаман Иван в лес посылает, город сир-тя искать. Не дозволяет бубен с собою забирать, да-а. Боится, стукну в него со страху, охотников выдам. Амулетами велел обойтись, от чар колдовских таясь, да-а.
– Странно, – удивилась Устинья, принимая в руки истершийся от времени шаманский бубен. – Почему тебя супротив сир-тя посылает? Почему не отца Амвросия? Или не Афоньку, служку его церковного?
– Отец Амвросий шаман могучий, да-а, главный шаман русский в ватаге вашей. Как его послать? Сила в нем большая, крест наговоренный, моления христианские все в памяти его лежат. А ну сгинет? – Остяк, цокая языком, покачал головой. – Нельзя отца Амвросия, беда может быть, да-а. Я шаман маленький, меня не жалко, да-а. Коли сгину, Ус-нэ, ты бубен мой проткни. Обязательно проткни, не то душа моя страдать будет, отойти от него не сможет. Гудеть в нем станет, плакать, томиться. Суком деревянным проткни и порви пошире в стороны…
Дева внезапно положила палец ему на губы и покачала головой:
– Молчи! И не думай даже, Маюни. Ты вернешься. Беречь стану бубен твой, пока не вернешься. Так и знай!
– Правда, Ус-нэ? – Мальчишке почему-то показалось, что дева говорит о чем-то большем, нежели его поездка в земли сир-тя. – Меня дождешься, да-а?
Устинья усмехнулась, скользнула ладонью вверх, растрепала его волосы, забрала бубен и отправилась к одной из новых башен, в первый ярус которой перебралась еще вчера.
Маюни, потоптавшись, повернул обратно к лодке, на ходу осматривая малицу. Раз уж русский воевода заставил расстаться с главным оружием, нужно было до рассвета нашить на одежду защитные амулеты от дурного глаза, порчи и темного слова. И вырезать хотя бы из коры нагрудный о́берег со знаком великого Нум-Торума, защитника людей. Имя небесного бога тоже способно защитить от черного чародейства проклятых сир-тя, спасти от их взгляда и навета.
Силантий и двое его помощников успели изрядно потрудиться над челном, цепляя вдоль бортов пушистые сосновые веточки. Досок сквозь них было уже не разобрать, однако контуры посудины все равно легко различались даже издалека.
– На бревно не похоже, да-а, – сказал Маюни, подойдя ближе. – На дереве сучья в стороны торчат, гладко не ложатся. Да-а. Надобно крупные ветки врастопырку привязать.
– Вяжи! – коротко разрешил десятник.
– Ага, – кивнул остяк. – Принесу щас…
Он ушел в направлении леса, где то тут, то там под ударами топоров падали деревья, вскоре вернулся с десятком свежесрубленных сучьев и тонких сосновых корней, принялся сноровисто приматывать ветки к лавкам и бортам. Через пару часов челнок и вправду стал больше походить на кусок обломанного ураганом дерева, нежели на творение человеческих рук.
– А ты молодец, остяк, – похвалил паренька Матвей Серьга. – Справный казак выйдет!
Между тем, пока Маюни возился с ветками, а Силантий пытался добыть для похода припасы, Ухтымка ходил за Кудеяром, нудно уговаривая:
– Скажи дядьке своему, пусть меня с собою возьмет! Друзья мы с тобой или нет? Нечестно так выходит, коли ты в дозор отправляешься, а меня тут, ако рогожу никчемную, бросаешь. Я тебя завсегда выручал, помогал, заступался…
Того, чтобы Ухтымка за него заступался, Кудеяр в упор не помнил, однако же все равно ощущал себя виноватым и без конца оправдывался:
– Ну, не я же решаю, кому плыть, кому оставаться! Силантия, вон, атаман своею волей определил. Он тоже попутчиков сразу назвал… Теперича менять слова не желает.
– Но он же дядька твой! Он тебя послушает. Ты токмо попроси жалостливее…
Кудеяр только вздохнул. Он уже честно пытался замолвить слово за приятеля, но Андреев каждый раз отмахивался:
– Баламут он и пустобрех! В дозоре послушание потребно и внимание. А он крутится вечно, словно шило в заднице застряло.
Однако Ухтымка был прилипчив как банный лист, и Кудеяр согласился заступиться за него снова. Впрочем – с тем же итогом.
– Да я же на отдыхе токмо веселюсь, пар спускаю! – в этот раз втиснулся в разговор и сам Ухтымка. – В походе же любой приказ без колебаний сполняю, десятник! Нешто первый раз воюю?
– Тут не просто сполнять надобно, тут даже в мыслях послушание надобно, ровно с заповедями библейскими! А у тебя без хохотунчика ни единого шага не выходит.
– И наяву, и в мыслях все исполнять стану, десятник, вот те крест! – размашисто осенил себя Ухтымка.
– Он же с десятка нашего, дядя! – опять вступился за приятеля Кудеяр. – Нехорошо выходит: сами отправляемся, его оставляем.
– Как мне после позора такого казакам в глаза смотреть, десятник? – моментально подхватил голубоглазый паренек. – За что от доверия отказали, отчего изгнали?
– Ладно, – сломался Силантий Андреев. – Но чтобы слушался с полуслова!
– Христом-богом клянусь!
– Беги к Коське, мясо режь, – распорядился десятник. – Как соль первая будет, ломти натрешь, в корзину и в челнок отнеси. Сиверов знает, ему сам воевода приказал первую соль мне отдать. Не голодным же нам по рекам шастать?
В здешних зачарованных местах от бескормицы ватажники не страдали – и дичи было вдосталь, и уловы богатые. На еду хватало. Однако же впрок сохранить ничего пока не получалось. Коптильню сделать еще не успели, с солью беда…
А как в дозоре без припаса? Охотиться и службу одновременно нести – это ни того, ни другого справно исполнить не получится. Вот и пришлось десятнику выкручиваться, свежепросоленное мясо с собой брать, дабы в пути до съедобного состояния дошло. Иначе, увы, не получалось.
Из оружия взяли только копья да два топора на всех. Не считая, само собой, ножей и сабель на поясе – без них казаки даже до ветру не ходили. На случай задержки – моток нити с крючком рыболовным они все-таки прихватили, равно как пару кусков веревки, каковая могла пригодиться в любой момент. Корзина с едой соленой, миска печеного мяса на первые два дня, пара весел, туесок со мхом сушеным – вроде и все…
Собравшись в дорогу, десятник понапрасну времени терять не стал. Поздним вечером приказал спустить лодку на воду и трогаться в путь.
– Ночи светлые, в берег не врежемся, – решил он. – За последние дни все отдохнули, одну ночку можно и побдеть. Завтра отоспитесь.
Легкий узкий челнок даже против течения мчался довольно быстро. За ночь дозорные прошли верст десять, еще столько же за день, остановившись на ночлег на небольшом песчаном островке, намытом течением совсем недавно, – даже трава еще нарасти не успела.
– Нет травы, нет и живности, – сделал вывод десятник. – Гостей ночью можно не опасаться. Давайте, мясо печеное до конца доедайте, пока не испортилось. Лучше брюхо досыта набьем, нежели потом добро выбрасывать. Огня не разводить! Мало ли приглядывает кто за рекой…
Выспаться Силантий людям позволил, подняв казаков уже поздним утром. Зато на завтраке время выгадал: зачем продукты переводить, коли накануне все от пуза наелись? И опять широкие лопасти весел погрузились в темные воды безымянной пока еще реки…
Чем ближе подбирался челнок к обжигающему колдовскому солнцу, тем теплее становилось вокруг. Дозорные, словно в сказке, перебирались из зимы в осень, из осени в позднее лето, из позднего лета – сразу в раннюю весну. Если возле моря – всего несколько дней назад – трава успела пожухнуть, кусты сбросили листву, а сосны звенели от сухости, избавившись от соков в стволах, если там с моря дул ледяной ветер, а холодные ночи вот-вот обещали ударить заморозками, то на первом же привале трава жухлой уже не была, а листья кустарников только начали желтеть, на втором – листья вяли, но ночи холодными не были, на третьем – тут и там краснели в траве спелые ягоды морошки…
Вскоре везде и всюду распускались цветы и листья, порхали бабочки, носились стремительные стрекозы. Ночи стали душными, а дни просто жаркими, да и леса из сосновых боров и ельников обратились в дубравы и орешники, временами перемежаясь и вовсе незнакомыми казакам растениями. Могучие деревья, подобно многоножкам, опирались на разбегающиеся корни, растопыривали пышные кроны, смыкавшиеся на высоте ветвями с кронами других подобных монстров, роняли вниз листья, мелкие сучки – а с ними и каких-то цветастых гусениц, бабочек, жучков, которых тут же сжирала с поверхности голодная рыба. С берега на воду тянулись пряные и сладкие ароматы, напоминающие о сарацинских специях, немецких винах, русских медах – словно деревья были не обычным лесом, а таинственным порождением сказок и былин.
Впрочем – что там деревья? По берегам то и дело попадались ящеры размером со струг, если не более, и самого ужасного вида: с клыками и зубьями на спине, с рогами на морде и на хвосте, двуногие и четверолапые, просто бурые и разноцветные… Хорошо хоть, большинство занималось тихим поеданием травы и речными путниками особо не интересовалось.
От хищников сделанная остяком маскировка неплохо выручала. Пара зубастых ящеров, повадки которых казаки уже представляли – лишь со скукой провели взглядом по плывущему против течения бревну. Толстые водяные змеи с безразличием извивались мимо, маленькие изредка пытались найти средь ветвей укрытие. Однако, наткнувшись на людей, тут же сами бросались за борт.
– Трава… Ветки… Вкусные цветы, – время от времени вслух говорил Силантий и, достав нож, делал на ратовище копья небольшую насечку.
– Почто рукоять оружию портишь, десятник? – не утерпев, спросил Ухтымка.
– Я, казак, в памяти своей особо не уверен, а потому путь отмечаю. На случай, коли повторить понадобится. Малая засечка – ручей впадающий. Большая – протока. Изгиб – поворот реки. В руке же ратовище шершавое еще прочнее держаться станет, посему и здесь от засечек токмо польза.
– А коли кончится копье, чего делать станем, дядюшка?
– Как кончится, Кудеяр, назад повернем. По другим рекам-протокам города вражьи искать.
– Рази найдешь чего, по протокам-то да под корнями таясь, десятник? Дозволь на дерево большое залезть! С высоты враз все селения окрестные исчислю. По дымам да по прогалинам.
– Опять тебе, баламуту, не сидится! – сурово погрозил кулаком Ухтымке десятник. – Забыл, что велено? О траве вкусной и ветках думать и особо никуда не высовываться! Ну-ка, за весло взялся и про цветочки заговорил! И от стремнины к берегу, к корням ближе держись!
Паренек что-то буркнул себе под нос, однако подчинился, навалился на весло, поворачивая нос лодки к череде толстых черных корней, на которые опирался очередной монстр со стволом в пять-шесть обхватов, если не более.
– Ягоды-цветочки в поле, во садочке, – заскулил молодой казак. – Буду травку сочну есть и козою блеять, стану молочко давать и ветрами веять.
Его спутники засмеялись, и даже Силантий ничего не возразил столь мрачному предсказанию паренька. Челн же притерся бортом к самым корням, спугнув из их гущи разноцветных пичуг размером с кулак и таких же бабочек. Птицы разлетелись, бабочки же, покружившись, пересели на хвойные сучья лодки.
– В огороде бузина, в Киеве малина, в лебеде же с двух шагов не найти детину… Фиг мы так найдем хоть чего, десятник! Давай вон к той махине причалим да я на макушку влезу? Нет жилья без очага. А очаг по дыму за двадцать верст, как раз плюнуть, исчисляется!
– Не велено!
– Да чего ты, Силантий, заладил: велено – не велено? Найдем город – честь нам и хвала! А не найдем – никто и не спросит, по-веленому делали али по-своему. Тут своего добиться главное, а не глупости всякие соблюдать!
– Приказ атамана не глупости есть, а закон для казака простого! Ему докладов куда более нашего приходит, знает он супротив нашего вдесятеро, а потому и мелочи, им помянутые, зело важными оказаться могут, хотя тебе сие и неведомо!
– Да чего тут важного быть может, о траве и листочках мыслить? Казак вообще о бердышах и копьях, о пищалях и тюфяках думать токмо обязан! Да о том, как твердыни вражьи взять выходит сподручнее али как супротив конницы басурманской устоять! Как в бердыши и рогатины ударить дружно, себя не жалея, сойтись с ворогом поганым в схватке смертной, стоптать его, опрокинуть да на улицы города поверженного войти…
Возле лодки внезапно вскипела вода, вздыбилась из реки змеиная голова на толстой, с человеческое туловище, шее и повернулась к людям, внимательно наблюдая за челноком.
Казаки замерли, затаив дыхание. Не шевелясь и перестав грести.
Змеюга, стрельнув пару раз тонким раздвоенным языком, ушла в воду, поструилась вверх по течению, извиваясь могучим телом. Люди облегченно перевели дух.
– Велено же тебе было, баламут, токмо о траве и цветочках думать! – зло прошипел Силантий. – А ты начал тут про бердыши и копья с пищалями! И почто токмо ты увязался с нами, пустобрех приволжский?
– Так не случилось же ничего, десятник! – развел руками Ухтымка. – Подумаешь, змеюга рядом всплыла! Их тут несчитано по рекам и болотам шастает. Странно, что доселе ни одной не всплывало.
– Не такая это была змея, да-а… – неожиданно вступил в разговор до того неслышный остяк. – Неправильная. Не ведут себя змеи так. Не останавливаются, не смотрят. Люди ведут, змеи – нет, да-а…
– Так чего теперь, Силантий? Возвертаться? – спросил Матвей.
– Коли попались, сие ужо не спасет, – вздохнул десятник. – Земля-то окрест чужая! – Он размашисто перекрестился и махнул рукой: – Ладно, греби далее. Авось обойдется…
Челнок покрался далее вдоль часто торчащих корней, миновал узкую протоку, каковую Силантий обозначил на ратовище короткой, повернутой влево черточкой, обогнул излучину, выплыл на просторный разлив сажен триста шириной.
– Тихо-тихо… Ты глянь… – Матвей указал на противоположную сторону озерца. Там, полупогрузившись в воду, брела вдоль берега одна из громадных здешних «коров» – ящер с туловищем размером с три амбара, с пятисаженным хвостом и такой же длинной шеей, что заканчивалась совсем маленькой головкой. Издалека казалось – обычной телке впору.
Двигаясь медленно и величаво, громадина то опускала голову вниз, выщипывая со дна охапки водорослей, то вытягивала шею к берегу, сжевывая пучки ветвей и охапки осоки с прибрежной земли.
– Ух ты… В Муром бы ее, – внезапно прошептал Ухтымка. – На полный год всему городу мяса бы хватило!
– Тебе лишь бы пожрать, – хмыкнул в ответ Серьга. – Про весло забыл!
Паренек спохватился, опустил лопасть в воду, гребнул несколько раз подряд, не отводя взгляда от чудовища, отчего челнок потерял направление и вместо того, чтобы плыть вдоль берега, внезапно отвернул на глубину.
– Что творишь, раззява! – рявкнул с носа Матвей, пытаясь своим веслом выправить направление, но не успел…
Гигантская ящерокорова внезапно вострубила, ровно горн, вскинув голову к небу, качнулась с боку на бок, подняв по разливу волну высотой в половину человеческого роста, подняла зад величиной с крепостную башню, взмахнула над поверхностью хвостом. Пахнущая тиной, облепленная ряской и улитками громадина прогудела в воздухе, словно пушечное ядро, и врезалась в челнок, подбросив лодку в воздух и зашвырнув на берег, в самую гущу лещины. Вопли падающих людей слились с треском ломающихся веток, и все пятеро одновременно ухнулись о землю – да так, что и дух вон! Хорошо хоть – не до смерти. Кудеяр и Серьга надолго потеряли сознание, Ухтымка мычал и крутил головой, пытаясь встать на четвереньки, но заваливаясь на бок, Силантий стонал на спине, раскинув руки, Маюни, вметелившись в ствол, отлетел от него на отмель, медленно откатившись в воду.
– Вот же тварь поганая… – медленно простонал десятник Андреев. – Ровно крошки со стола смахнула.
Он сделал несколько глубоких вдохов и выдохов, стиснул зубы, потом, превозмогая боль, согнулся, ухватился рукой за ствол ближнего деревца, поднялся во весь рост и… И увидел перед собой самодовольную ухмылку раскрашенного в черно-белые полосы круглолицего дикаря в просторной замшевой куртке и с золотой бляхой на груди. Ворог что-то сказал глумливым тоном, ухмыльнулся еще шире, показывая ему ремешок, стал заматывать им Силантию запястье, глядя пленнику прямо в глаза. На десятника от сего взгляда напало какое-то странное оцепенение, и он даже как-то не подумал сопротивляться, пока враг его связывал.
Закончив с Силантием, сир-тя перешел к Ухтымке, пинком ноги опрокинул его на бок, присел рядом, стянул ему руки за спиной. Затем неторопливо связал казаков, не подающих признаков жизни. Вернулся к десятнику, что-то весело сказал, похлопывая его ладонью по щеке. Отошел, походя пнув Ухтымку ногой, задумчиво постоял над двумя другими. Тоже попробовал пяткой на прочность. Почесал в затылке.
– Что, колдун? Не знаешь, как на горбу раненых полоняников тащить? А убивать не хочется, дабы славы лишней не лишаться? – зло спросил его Силантий Андреев, с которого потихоньку спадало наведенное чародеем наваждение. – Ну так исцели! Ты же кудесник!
Однако сир-тя, кроме как нетерпеливо пинать тела ногой, ничего придумать не мог. Вестимо, способности его были невелики. Покорность наводить, чудищами управлять, пленных связывать. Вот и все… Вестимо – обычный порубежник, сторож на дальнем пограничье. Ни на что большее не годится. Такой же тупой неудачник, как сам Силантий…
Хотя нет – удачливее. Ибо это он дозор десятника Андреева повязал, а не наоборот.
Сир-тя вдруг заволновался, закрутил головой. Отбежал на несколько шагов в одну сторону, в другую, крутя головой.
– А-а, крыса колдовская, спохватился, – буркнул Силантий, напрягая плечи и дергая руками. – До пяти наконец-то сосчитал?
Увы, ремни не поддавались. Связал его дикарь крепко, дело свое порубежное знал неплохо.
Чародей остановился, шумно втянул ноздрями воздух, закрыл глаза, с резким выдохом развел широко руки со вскинутыми ладонями. На несколько мгновений замер – но тут же довольно хмыкнул, побежал вправо вдоль самой воды, вскоре замедлил шаг, раздвигая высокие стебли тростника, увидел впереди голову сидящего прямо в воде мальчишки, раскачивающегося и торопливо бормочущего:
– Спаси меня, Мир-Суснэ-хум… Старик-филин, сохрани, Йыпыг-ойка, повелитель леса… Лисица золотая, обереги, великий Нум-Торум, смилуйся! Дайте мне силы, прародители Ыттыргынов, в этот час, вдохните в меня мужество Сяхыл-торума, сделайте меня из мальчика мужем! Сделайте из шамана воином!
Сир-тя, довольно бормоча, левой рукой вытянул из-за пояса еще ремешок, правую наложил жертве на склоненную голову, не прекращая снисходительное нашептывание.
– А-а-а-а! – внезапно вскочил с разворотом Маюни, вскинул обе руки с зажатым в них ножом, и его короткое лезвие легко, словно в рыхлый песок, вонзилось в грудь воина колдовского леса.
Сир-тя, опустив глаза, что-то недоуменно пробормотал. Его лицо, речь не выражали ничего, кроме огромного изумления. Он протянул мальчику приготовленный ремешок – а потом глаза колдуна потухли, и он расслабленно повалился на бок.
– А-а-а!!! – в ужасе попятился Маюни, погружаясь глубже в воду. Посмотрел на свои ладони, на окровавленный клинок, вставленный в костяную рукоять, и, вздымая брызги, кинулся вдоль берега: – Десятник, да-а!!! Русский, да-а! Казак, да-а! Я убил! Убил, да-а!!! Совсем убил!
– Слава богу, остяк, справился! Молодец, спаситель наш! – услышав крики проводника, отозвался Силантий. – А я уж боялся, все, хана нам всем. В жертву идолам поганым принесут.
– Убил! Я убил, да-а! Совсем убил… – продолжал причитать Маюни, но десятнику было не до душевных страданий мальчишки:
– Руки мне освободи, остяк! Ремни перережь! И Ухтымке по ним полосни. Остальные дышат? Да шевелись же ты, тютя-матютя! У меня уже кисти онемели!
Маюни освободил пленников, присел возле оглушенных:
– Души их ушли искать небесного оленя, да-а… Без бубна не вернуть. Искать станут, пока не утомятся, да-а…
– Да, крепко шибануло служивых, – согласился десятник. – Не скоро оклемаются. Однако же челн-то наш где? Отыскать надобно… Крепко поломан али плыть как-то получится?
– Ух ты… У меня все кости, кажись, переломаны, – поднялся-таки на ноги Ухтымка, схватился за уши. – И в башке гудит…
– Дурная голова костям покоя не дает! – зло ответил десятник. – Сказывали тебе токмо о траве и цветах помышлять? Не смог? Ну так вот, чтоб теперича у тебя по два перелома на каждой кости оказалось, пустобрех! Коли через разум не доходит, может, хоть через увечья чуточку ума наберешься. Коли до седых волос дожить хочешь, то делать надобно, что старшие приказывают и когда приказывают, а не умишком своим скудным хвастаться!
– Ой, дядя Силантий… Токмо не сейчас поучай, десятник. Дай хоть маненько оклематься.
– Не будет тебе никакого отдыха, трепло базарное! – отвесил пареньку полновесную затрещину Андреев. – А ну, лодку и припасы искать отправляйся! Бегом пошел, пустобрех!
И вдогонку дал молодому казаку крепкого пинка.
Впрочем, найти свое добро никакого труда не составило. Все валялось окрест в орешнике: копья, топоры, корзина из-под мяса и борта челнока – от удара долбленка разломилась точнехонько по килю, и теперь коренное бревно лежало отдельно, а нашитые доски – отдельно. Причем часть досок тоже была поломана.
– Ну, все, попали! – выдохнул десятник. – Хрен мы теперь отсюда выберемся. Не пешком же через заросли идти?
Он осмотрел бесчувственных товарищей. Оба дышали, и оба, на диво, оказались целыми – ни единого перелома! Похоже, густые ветки кустарника смягчили падение. Да и высота была небольшой. Колдун знал, что делал, – ударил дозорных так, чтобы оглушить, но не убить и не искалечить. Если бы не малолетний шаман, оказавшийся нечувствительным к его чарам, – брести бы им сейчас связанными в полон, только на милость подлых язычников и надеясь… Где, кстати, мальчишка?
– Где остяк, Ухтымка?! – окликнул молодого казака десятник.
– Не ведаю. – Тот попытался пожать плечами, но вскрикнул от боли.
– Я здесь, старший, да-а! – отозвался из ближних зарослей остяк. – Поди сюда!
– Вот еще, к каждому мальчонке бегать, – недовольно буркнул себе под нос Силантий. Почесал в затылке и… пошел на зов.
Оказалось – не зря. Малолетний шаман обнаружил логово колдовского дозорного. Несколько рябин с переплетенными ветвями, поверх которых была брошена огромная шкура, местами протершаяся до дыр. Под шкурой между деревьями лениво покачивались три гамака, стоял вместительный кувшин, к одному из стволов был прислонен лук, короткое копье.
Маюни потрогал гамак, оглянулся:
– Этот тоже грязный, старший. Вестимо, токмо один в засаде сидел. На троих место, а одного послали. Не боятся, похоже, да-а…
– Для порядку послали, – согласился, осматриваясь, Силантий. – Коли есть место для стражи, пустовать не должно, пусть даже время и мирное. Однако очага не вижу. Где еду себе караульные готовили?
– Здесь оно, да-а… – Присев возле кувшина, мальчик наклонил его к себе, приложился губами к краю, сделал несколько глотков.
– Суп какой, что ли? – Десятник по примеру остяка присел перед вместительной емкостью, глотнул через край. – Кисель! Густой, однако… Мыслю, вправду сытный. Нечто они на одном киселе все дежурство сидят? Маюни? – Силантий, распрямляясь, сплюнул: – Ну вот, опять пропал!
Потерев шею, десятник вернулся к месту своего падения. С помощью Ухтымки отволок бесчувственные тела в обнаруженное логово, уложил в гамаки. Перенес под дикарский навес вещи.
– Старший, сюда поди! – позвал его вернувшийся остяк. – Что покажу, да-а…
– За увечными следи! – сурово приказал Ухтымке Силантий. – Дикарь-язычник тебя, казака, толковей выходит.
Вслед за остяком десятник прошел по узкой тропинке, протоптанной через кустарник, и через четверть часа оказался на берегу мелкого и узкого ручейка, струящегося по желтому песку. Мальчишка уже сидел здесь на корточках, полоща ладони в прозрачной воде. Серебристые мальки вились вокруг пальцев, что-то суетливо склевывая.
– Чего звал, малой? – поинтересовался Андреев.
– Туда посмотри, – указал вниз по течению Маюни. – Ветки над водой видишь? Паутина, грязь, листья сухие, да-а…
– И че?
– А там чистые ветки, – показал в другую сторону остяк. – Грязь обтрушена, ветки чистые. Выходит, шевелили их, отодвигали, да-а… Оттуда, стало быть, сир-тя сторожить приходят.
– Не с большой реки, а с верховьев ручья малого, получается, караул ставят, – сообразил Силантий и вытянул саблю. – Ну, пошли, глянем…
Он шагнул в воду, первым двинулся по руслу, пригибаясь и осторожно раздвигая перед собой ветки. Однако сабля не понадобилась. Всего через полста саженей заросли впереди посветлели, и перед лазутчиками раскрылось просторное озеро. Противоположный берег терялся в слабой дымке парящего озера, но даже через нее Силантию удалось различить там несколько огромных строений, напоминающих холмы, – но вместо зеленой травы покрытых коричневыми шкурами. Десятник усомнился бы в своей дальнозоркости, однако над холмами и по сторонам к небу поднимались рыхлые белесые дымки. В здешних жарких землях протапливать дома было ни к чему – а значит, дым мог идти только от очагов, в которых готовилась пища. Крупные дымы – большие котлы. Много очагов – стало быть, кормить стряпухи собирались не десяток сорванцов, а сотни голодных ртов. Здесь, на спрятавшемся в чащобе озере, стояла не деревенька. Это был город, большой и богатый.
– И даже без простенькой крепостной стены… – уже вслух пробормотал десятник.
– На что сир-тя стены? Они чарами своими обороняются, да-а… – ответил остяк и толкнул казака в бок: – Туда смотри, старшой!
Силантий повернул голову и увидел небольшой челнок, затянутый в высокую траву возле истока ручья. Лодочка была крохотной, на пару человек с припасом. Но если потесниться и шибко не раскачиваться – то и под весом пяти людей, пожалуй, воду черпать не будет.
– На воду стаскиваем и уходим… – шепотом приказал десятник, убирая в ножны клинок.
Вдвоем они стянули челнок в ручей, провели его, легонький, по воде к началу тропы, после чего десятник отправил остяка сплавляться дальше по течению, а сам двинулся к помятым сотоварищам.
К счастью, и Кудеяр и Серьга успели прийти в себя – на себе тащить не понадобилось.
– Не троньте ничего! – сразу предупредил Силантий, указывая на кувшин и лук с копьем. – Коли вещи на месте, то и пропажа дозорного особой тревоги не вызовет. Средь чудовищ, в сем мире обитающих, сгинувший с лодкой воин, мыслю, дело не редкое. Тело на глубину оттащим, остальное раки и сомы сделают. Обломки посудины нашей туда же скинем, течение унесет… Мы свое поручение сполнили, можно возвертаться.

* * *

Семь десятков казаков, терпеливо работающих от рассвета до заката, способны на очень многое. За одиннадцать дней, пока дозорные были в пути, башни острога оказались не только достроены доверху, но и соединены частоколом высотой в три человеческих роста. На верхних боевых площадках всех башен теперь стояли караульные, а свободные от службы казаки строили во дворе навесы и пришивали настил вдоль верхнего края стены – чтобы при беде можно было подняться туда и оборонять частокол, а не просто надеяться на его высоту и прочность.
– Ло-одка!!! – издалека заметил приближающийся челнок часовой с восточной башни. – Чужая!
И когда дозорные подвалили к берегу чуть выше стругов – их уже встречали два десятка казаков во главе с воеводой Иваном Егоровым.
– Ух ты, добрались! – Первым выскочил на песок молодой казак, подхватил борт возле носа, поднатужился, выволакивая челн на берег, насколько хватило сил: – Братцы, пожрать дайте! Три дня на одной воде сидим!
Ватажники промолчали, неодобрительно качая головами. Одно слово – пустобрех! Не понимает, что во первую голову завсегда о деле мыслить и сказывать надобно, а не о брюхе заботиться. Казак для того и рожден, чтобы тяготы и боль с усмешкою переносить, но службу исполнять.
– Здрав будь, атаман, – вторым сошел десятник. – Готовь струги к походу, нашли мы город языческий. Двенадцать дымов. Мыслю, не меньше шести сотен дикарей в таком должно обитать. Три крупных дома своими глазами видел, куда больше деревенских. Коли одно из них капище – впятеро супротив прежних окажется. Стен нет, валов, башен, рвов тоже. О засеках не скажу, ибо близко не подбирался. Боялся спугнуть.
– Челнок, вижу, чужой? – положил ладони на борт лодки воевода.
– Своего, увы, лишились, – повинился Андреев. – Кабы не остяк-малолетка, так и головы вместе с ним бы потеряли. Посему, атаман, за него поручиться хочу. Ратной доли он наравне с прочими казаками достоин. Пусть и язычник малец, однако же храбростью иного христианина стоит.
– Выходит, появление свое все же выдали? – требовательно спросил Егоров.
– За несчастье случайное, как могли, замаскировали. Подозрение, знамо, появится… Насторожатся. Однако же уверенности у дикарей не будет. Мало ли опасностей на свете? Про нас и вовсе могут не подумать.
– Тоже верно, – согласился воевода. – Город далеко?
– Дней семь пути! – Силантий поднял копье и с силой вонзил в землю: – Вот, весь путь отмечен, дабы по глупости своей опосля не заплутать. Черточки суть ручьи, надрезы – протоки. Риска поперек день пройденный отмечает. Вот здесь, за крайней черточкой, город на озере стоит. К нему по ручью с версту струги тянуть придется. Мелка протока, даже пустые корабли по ней не пройдут.
– Доннер веттер, герр капитан! – громко хохотнул Ганс Штраубе. – Первый раз на своем веку я вижу столь забавную, но разумную карту! Путеводное копье! Я восхищен!
– Однако… – изумился неожиданной хитрости туповатого десятника и Иван Егоров. – Силантий, ты молодец! Справился отлично. Ныне ступайте в острог, поешьте. Так понимаю, вы остались без припасов?
– Спешили вернуться, на охоту время терять не стали.
– Отдыхайте до завтра, велю не тревожить, – кивнул воевода и выдернул из песка путеводное копье. – Маюни, со мной пойдем, словом хочу перемолвиться, раз уж в казаки тебя ныне возвели.
– Слушаю, атаман, да-а… – бросил весло на дно челнока остяк.
– Остальные к делам возвертайтесь, – отпустил собравшихся по тревоге воинов атаман, немного отошел, задумчиво рассматривая копье. Тихо спросил: – Ты путь запомнил, Маюни?
– Найду, коли нужда выйдет, атаман, да-а… Но и на копье путь верный начертан, видел я, как старший метки ставил.
– Понял, вы друг другу по нраву пришлись, – усмехнулся воевода. – Ладно, ступай. Слышу, как живот у тебя урчит. Если вы и вправду три дня голодали… В общем, беги.
Весть о том, что дозорные выследили город дикарей, мгновенно облетела острог, обрастая самыми невероятными подробностями. Силантию, что вместе с сотоварищами отъедался возле солеварного котла печеной рыбой, раз пять пришлось оправдываться перед подходящими знакомыми, что не видел он никакой золотой бабы размером с дерево и что даже святилище, похоже, было куда меньше – но стоило отойти одному разочарованному воину, как на его место тут же прибегал другой казак и жадно спрашивал:
– А правда, Силантий, что ты золотую бабу нашел?
Обычные работы оказались заброшены, ватажники снова взялись за оружие, осматривая его, правя клинки и рогатины, проверяя замки пищалей. Это, понятно, не укрылось от глаз атамана. Идти супротив желания ватаги Егоров не стал и приказал сзывать круг.
– Все вы знаете, други, что случилось и чего ради собрал я вас, православные! – не стал долго сказывать воевода. – Острог бросать пустым и женщин без защиты негоже, посему повелеваю жребий бросить на пятерых, кому придется здесь тосковать, пока остальные веселятся. А как судьба решение свое откроет – струги на воду спускайте и припасы грузите. С рассветом выступаем!

Глава 2
Поздняя осень 1583 г. П-ов Ямал

Невольницы 

Про могучую Нине-пухуця сказывали всякое. Обычные смертные думали, что она просто злая черная колдунья, служительница мрака и смерти, убивающая все живое и уничтожающая все доброе. Хотя между женщинами и бродили слухи о давней ее размолвке с верховным шаманом Ва-Котрка-Тха, пожелавшим насладиться девичьим телом юной красавицы и получившим нежданный для своего высокого звания отказ. С тех пор прошло много времени, Ва-Котрка-Тха давно не стало, Нине получила прозвище старухи – но вражда между непокорной ведьмой и колдунами сохранилась по сей день.
Обученные мудрости шаманки нередко говаривали потихоньку о том, что, согласно заветам зажегших второе солнце древних колдунов, повелевать новым светилом, подарившим народу сир-тя жизнь, должны женщины – те, кто приносит жизнь в этот мир. И именно поэтому верховная шаманка Нине-пухуця вела борьбу за возвращение величия женского дома. Однако в здешней, тихой, мирной и безопасной жизни яростная борьба не нужна была никому, и потому могучая колдунья оказалась всеми отвергнута и проклята за свое упрямство – и шаманками, и колдунами. Попытки погасить солнце, дарующее жизнь, любви к старухе тоже не прибавляли.
И только посвященные знали самую высшую, главную и сокровенную тайну: народу сир-тя надлежало править миром!
Мудрые предки зажгли для своего народа солнце не для того, чтобы потомки наслаждались безмятежностью, а для того, чтобы те восстановили силы после поражения и набрались мудрости, а затем вернулись и попрали ногами своими выи поверженных врагов. Нине-пухуця пыталась погасить солнце вовсе не из ненависти к сир-тя – она желала вернуть народ на предназначенный ему путь, изгнать из теплого рая в битву. На войну за право повелевать миром, в которой сир-тя надлежало победить!
Юная Митаюки-нэ входила в число посвященных. Она восходила к древнейшему и уважаемому роду селения Яхаивар и уже сейчас, еще не покинув Дом Девичества, обладала куда большей магической силой и знаниями, нежели иные старые и опытные шаманки. Она умела исцелять и проникать в мысли, могла подчинять своей воле животных и слабых волей людей, могла собирать защитные амулеты и поклады, привлекающие несчастье, могла наводить порчу и снимать проклятия, могла варить зелья лечебные и приворотные, ядовитые и возбуждающие – и потому тайны, запретные для других, были для нее открыты.
А кроме того, Митаюки-нэ была самой красивой в Доме Девичества. Она унаследовала от матери, прекрасной Мита-Хотоданы, не только острый ум, но и широкие бедра, высокую грудь и густые черные волосы. А от отца, храброго Хар-Яхионда, ей досталось округлое луноликое лицо с гладкой кожей, большие губы и задорная курносость. Из полусотни девушек, вступающих в пору взросления, с Митаюки-нэ не могла сравниться ни одна. И потому именно перед ней как могли красовались воины жреческой стражи, волокущие на веревках связанную старуху. Пыль покрывала пленницу однообразной ровной коркой, и потому лохмотья ведьмы, ее кожа, повязка на глазах, спутанные волосы – все казалось единым целым, клочковатым, грязным и драным. На этом фоне упругие мышцы, лоснящаяся от ароматного жира смуглая молодая кожа тренированных тел выглядели особенно ярко.
– Проклятая Нине-пухуця поймана! – Воины, все до одного, выпятили грудь, проходя перед выбежавшими к дороге девушками. В широких набедренных повязках и высоких сапогах, с обнаженной грудью, покрытой защитными знаками, они казались могучими и непобедимыми. В одной руке юноши сжимали копья с черными наконечниками, другой тянули за веревки. Семеро молодых, сильных воинов – и одна тощая старуха.
– Попалась, попалась черная тварь! Убийца! Уродина! – радостно закричали девушки, и только Митаюки-нэ осталась спокойной и даже какой-то грустной.
Воины племени – мускулистые, рослые, статные. Самые глупые и самодовольные. Они считали, что долг мужчины – это битва, самоотверженность, слава и победы над сильным врагом; они гордились тем, что умеют сражаться, рискуют собой в дозорах, в охоте на зверей и ловле менквов. Они воображали, что если сильны и красивы, любая из девушек с радостью примет их ласки, родит им ребенка, не сомневались, что смогут добиться уважения и звания вождя.
Жалкие неудачники! Неспособные усвоить даже начальную мудрость древних – мастерство управления миром, природой и зверьми, они не понимали, что ими не восхищаются – им сочувствуют, от них не ждут подвигов – их просто используют на тупой и опасной работе, для каковой умелый колдун, если понадобится, вполне способен призвать менква или даже змею…
Знали бы воины, что единственного вождя, готового вести их в битву, к славе и победам, как раз сейчас, торжествуя, они волокут на веревках! Но для них Нине-пухуця была всего лишь злой ведьмой, желающей погасить солнце древних и погубить все живое.
Никому, кроме нее, бредни о походах во внешний мир, о власти и завоеваниях были неинтересны. Зачем уходить из-под теплого солнышка, зачем страдать и подвергаться испытаниям, если людям хорошо и здесь? Кому нужна дурная блажь о правлении миром? Только этой дряхлой и одинокой, выжившей из ума старухе!
– Ты чего, Ми? – толкнула девушку подружка Тертятко-нэ, тоже одна из красавиц Дома. – Чего такая грустная?
– Это просто старуха… – пожала плечами Митаюки-нэ.
– Ага! Которая вздумала истребить весь наш мир из-за обычной любовной ссоры, случившейся много десятков лет назад.
Тертятко-нэ, пусть умница и красавица, особыми способностями не отличалась, училась вместе со всеми, и для нее «тайной злой ведьмы» была всего лишь размолвка мужчины и женщины.
Митаюки-нэ ничего говорить не стала. Зачем? Между ней и подругой – пропасть. Митаюки предстоит стать сильной шаманкой, одной из правительниц селения. Тертятко – вырастет просто женщиной, умеющей немного заговаривать, немного ворожить и хорошо готовить. Матерью детям, женой кому-то из вождей, а может быть, даже и воину. Зачем тревожить ее слабый ум вопросами, разобраться в которых по силам только высокородным?
– Нине-пухуця злая ведьма, и ее сожгут, – грустно кивнула Митаюки-нэ. – Но она все равно всего лишь слабая старуха. Мне ее жалко.
– А мне завидно! – призналась Тертятко-нэ. – Ты представляешь, какая сильная была любовь? На несколько жизней хватит. Нине-пухуця сколько уже живет? Про нее еще бабушка моя рассказывала. Когда бабушка была маленькой, шаманку уже боялись и называли старой. Пошли посмотрим, как ее жечь будут?
– Сегодня не спалят, – покачала головой Митаюки-нэ, однако же вместе с подругами вышла на дорогу и на почтительном удалении двинулась вслед за воинами.
День был в разгаре, и оба солнца сияли во всю силу, обжигая лица сразу с двух сторон. Радостно пели птицы, стремительно разрезая воздух, вылавливая из него жучков и мошек, в озере тяжело ворочался травоядный тымбертя, разбрызгивая воду. Каждый подъем его огромной шеи окатывал окрестности настоящим дождем. Средь высокой сочной травы шастали мелкие ящерки. Сюда, к селению сир-тя, опасные звери не подпускались, и им было вольготно и спокойно… Как самим сир-тя под солнцем мудрых предков.
В своих коротких замшевых кухлянках собравшиеся на дороге воспитанницы Дома Девичества напоминали стайку воробьев, разве что с черными головами. Точно так же они чирикали – весело, но неразборчиво, и точно так же прыгали, перебегая одна от другой, чтобы поделиться впечатлениями.
Дом Девичества, по обычаю, отделялся от селения небольшим перелеском. Дорога пробила его по прямой, и перед стайкой воспитанниц открылось само селение. На берегу поднимался огромный храм предков, накрытый сшитыми шкурами огромных кровожадных нуеров и огражденный клыкастыми челюстями и крохотными передними лапками этих же зверей. Символ храбрости воинов и вождей племени, способных одолеть столь опасного врага.
Немного в стороне поднимался Дом Воинов, служивший больше для встреч вождей, колдунов и старших воинов, нежели для их обитания. Ныне бессемейных вождей в селении осталось всего трое, так что дом стоял почти пустым. За перелеском просматривалась крыша Дома Мальчиков, тоже выстроенного чуть поодаль. Мальчики так же, как девочки, переселялись в эти дома по достижении семи лет, где и обучались опытными воспитателями хитростям будущей взрослой жизни. Кто оказывался способен – постигал мудрость, кто не очень – учился умению ворожить и сражаться, а самые глупые – только храбрости и искусству воевать.
Пройдя посвящение и став мужами, мальчики переселялись в Дом Воинов до тех пор, пока не выбирали себе жен… Семьи с детьми жили в отдельных хижинах, вольготно разбросанных на просторной луговине за храмом, от озера и до самого леса. Между селением и храмом находилась просторная утоптанная площадь, на которой происходили все торжества и праздники. Ее огораживала череда очагов…
Единственное, чего здесь не было, так это узилища, места для содержания пленников. И потому воины привязали злобную Нине-пухуця к толстой иве, выросшей на берегу возле причалов. Руки завели за спину, затянув веревкой округ толстого ствола, а потом прикрепили еще и за плечи, чтобы не упала. Повязку на глазах оставили – чтобы взглядом никого не поймала, воле своей не подчинила, разум не затуманила, не запутала, не заморочила.
– Сожгут? – опять с испуганной надеждой спросила Тертятко-нэ, крепко вцепившись двумя руками подруге в локоть.
– Нет, – покачала головой Митаюки-нэ. – Кабы по-быстрому хотели убить, сюда бы не тянули. Прилюдно карать станут. Дабы все ведали, что нет больше злой ведьмы. Что поймана и истреблена.
Старуха вскинулась, вытянула шею, повела носом, прокаркала гнусным голосом:
– Беду чую! Кровь, смерть, боль в селение сие крадутся. Смерть, смерть! Умрете все, рассыплются косточки белые середь травы зеленой! Развернулись крылья черные над народами сир-тя! Погаснет солнце предков, растают идолы, снег и холод придут на земли цветущие, мрак и пустота. Умрете, все умрете! Недостойно жить тем, кто в сытости и неге прозябает! Кто не ищет себе доблести и подвига, кто не рвется к власти и силе! Смерть написана на роду вашем, сир-тя, и рожденные сегодня не увидят уже глаз детей своих! Вы не искали славы и подвига, так подвиг и слава сами придут к вам, жалкие несчастные лентяи! Но это будет не ваша слава! Это будет ваша смерть!
Вышедший из святилища седовласый Хасуюимдей, в новой набедренной повязке, с лентой из защитных амулетов на лбу, надетых поверх костяной личины в виде человеческого черепа, и с большим золотым шаманским кругом на груди быстрым шагом направился к берегу, зачерпнул ведро воды и с ходу выплеснул на ведьму.
– Охолонись, Нине-пухуця! Хватит с нас твоих проклятий.
Старуха захлебнулась на полуслове, задергалась. Верховный шаман бросил ведро ей под ноги и под общий смех ушел обратно в святилище. Вода потекла по женщине, оставляя на теле темные грязные потеки.
– Глупцы! – немного придя в себя, снова принялась вещать пленница. – Вострите копья, готовьте палицы, учитесь драться. К тем, кто не захотел выйти беде навстречу, беда сама войдет в двери. И прольется кровь! И провалятся души невинных в темный мир мертвых!
Молодые воины, переглянувшись, подхватили ведро, зачерпнули воды и окатили черную колдунью снова, а потом еще раз. Нине-пухуця, задыхаясь, замолчала, лишь вздрагивая под холодными струями.
Митаюки-нэ не выдержала, шагнула вперед, вскинула руку:
– Как вы смеете глумиться над высокородной женщиной, жалкие червяки?!
– Это же злая колдунья, Митаюки! – улыбаясь, чуть отступили воины. По их мускулистым телам, радужно поблескивая, стекали капли, мышцы играли под смуглой кожей. Руки крепко сжимали тяжелые копья. Но юная ведьма хорошо ощущала в их душах потаенную опаску. Юноши подозревали, что девушка способна завладеть их волей, подчинить и, например, вынудить самих прыгнуть в озеро.
– Пусть злая. Но сильная и высокородная! – осадила их Митаюки-нэ, вошла в воду, сорвала пучок гибких водорослей, после чего старательно отерла ими влажное тело Нине-пухуця, омывая его от грязи.
Старуха повела носом.
– Чую деву невинную… Слабую покамест, но даровитую… С судьбою горькою… – И ведьма вдруг зашептала: – Не того, дитя, бойся, что страшным кажется, а того, что простым. И в смерти спасение прийти может, и в мучениях сила, в вороге судьба. Не к добру, чистоте и свету тянись – к мукам, страху и ужасу. Они тебя токмо и спасут, они счастие твое составят. Меня слушай, от надежд отрекись. К смерти тянись, к мукам и ужасу! Как смиришься с ними, на том судьба и переменится.
– Ты обезумела, мудрая Нине-пухуця, – замерев, испуганно сглотнула девушка. Пророчество сильнейшей шаманки повергло ее в ужас.
– Не я обезумела! Весь род сир-тя обезумел! – вскинув голову, расхохоталась колдунья. – Я предрекаю смерть потомкам древних мудрецов! Но глупые сир-тя не боятся смерти. Они боятся меня!!!
– Приготовься, мудрая Нине-пухуця, – предупредила старуху Митаюки-нэ. – Я омою тебя, чтобы убрать грязь.
Ведьма сжала губы и очередной ушат приняла с достоинством. Девушка наскоро отерла ее тело водорослями еще раз.
Но тут из храма снова вышел Хасуюимдей и приказал воинам:
– Бегите по поселку, созывайте всех шаманов. Боги тревожны, кости выпадают на черную сторону. Мы должны провести большое камлание… – Он повел взглядом вдоль берега и вдруг грозно прикрикнул на девушек: – А вы что тут делаете, пигалицы?! Нечего вам в селении делать, а ну к себе пошли! Бегом за перелесок!
Воспитанницы Дома Девичества прыснули по дороге и замедлили шаг, только миновав заросли.
– Верховный шаман был встревожен, – сказала Тертятко-нэ. – Я почувствовала внутри него страх.
– При ежедневном гадании выпали знаки большой смерти или беды. – Митаюки-нэ, как более сильная и умелая, восприняла состояние шамана намного точнее. – Он полагает, это из-за появления черной ведьмы, накликающей на сир-тя гибель. Хочет ускорить казнь, дабы она не успела наколдовать какой-нибудь мерзости.
– Смотри!!! – схватив подругу за руку, вскинула ладонь Тертятко. – Упряжка Темуэде-ни, бога темного мира, бога смерти!
По небесам, темные и мрачные на фоне белых облачков, неслись веером три больших болотных ящера, редко взмахивая розовыми кожистыми крыльями. И хотя ни ремней, ни саней за ними видно не было, каждый сир-тя знал, что именно властитель темного мира запрягает болотных ящеров, чтобы самолично направиться туда, где ожидается пиршество смерти, где появится много погибших или умерших от болезней людей. Самая верная старинная примета, увидеть которую страшится любой смертный.
– Может, он не к нам? – в ужасе прошептала одна из девочек.
– К нам, Сикуте-нэ, к нам, – покачала головой Митаюки-нэ. – Мыслю, за старой Нине-пухуця он заявился. Злая шаманка – главная его сторонница, невесть сколько поколений ему служит. За ней, верно, и летит. Упряжка Темуэде-ни ведь накануне завсегда снаряжается? Попомните мое слово, как раз завтра ее и сожгут. Все к тому идет, по всем приметам. Посему и колдунья старая все силы зла к себе стягивает. Мир боится и сотрясается. Вот отсюда и приметы. У меня поутру гребень сломался. Тоже примета жуткая, об опасности для головы, для жизни предупреждает. Кабы о казни Нине-пухуця не знала, испугалась бы, домой ушла и в тайнике родовом затаилась…
Митаюки-нэ пригладила волосы ладонью и вдруг, хихикнув, предложила:
– Девочки, а пошли купаться?
– Пошли!!!
От этого предложения не отказался никто, и воспитанницы Дома Девичества, на ходу скидывая кухлянки, побежали к озеру.

* * *

Силантия Андреева с его путеводным копьем атаман назначил старшим в первый струг, повелев указывать дорогу, под свою руку взял второй, посадив Маюни рядом. Егоров не очень верил в туповатого десятника, но вслух этого не признавал. Просто присматривал издалека и на остяка поглядывал, надеясь, что мальчишка предупредит, если Силантий ошибется с дорогой. Однако проводник сидел спокойно, заплетая из стебля лютика забавные травяные паутинки и раскладывая их под лавки корабля.
Третьим стругом командовал отец Амвросий, четвертым – Матвей Серьга, посаженный в старшие в награду за проявленную в вылазке доблесть, а заодно и для проверки – как с воеводскими обязанностями управится. Все же третий десяток мужику скоро, давно пора из простых казаков в старшие подниматься. Коли по силам ему за других отвечать, конечно же…
Замыкал поход, понятно, струг Ганса Штраубе – вояки опытного и знающего. Отставшему поможет, попавшего в беду поддержит, раненых вытащит, отступление прикроет, атаке на помощь придет. В нем боярский сын Егоров был чуть не больше, чем в себе уверен. Уж очень хитер зачастую немчура оказывался, простодушным казакам не чета…
Силантий командовал угрюмо. Приказов почти не отдавал, разговоров не заводил, с ратными не шутил. Как утром отваливали – токмо рукою изредка кормчему показывал, как струг удобнее через излучины провести. Ближе к вечеру приказывал на привал останавливаться – а там уже к атаману вся власть переходила.
Впрочем, казакам было не до веселья. Тяжелые струги шли все время против течения. Ветра на узком русле меж высоких лесов не было, так что мачты путники даже ставить не стали, полагаясь только на весла. Даже трудясь в две смены, выматывались они так, что на привалах сил оставалось только поесть да свалиться спать.
Восемь переходов прошли без приключений – даже огромные здешние ящеры к стругам старались не приближаться. Видимо, принимая за неведомых зверей, что могут при своих размерах оказаться и опасными. На девятый день пути, после первой пересменки, Силантий поднял руку и указал на берег. Струги один за одним послушно привалили к череде корней, подобно изгороди торчащим из воды.
– До заставы дикарской верст пять всего осталось, атаман, – сказал Андреев. – Надо бы помолиться крепко да пяток лучников вперед выслать. Знамо, со мною и Маюней. Глаз у остяка острый, пригодится.
– Задумку имеешь? – спросил его Егоров.
– О прошлом разе до тех пор от чародея прятались мы, пока разговоры житейские не завели, – признался десятник. – На них сразу и попались. Посему полагаю, души нам очистить надобно, исповедавшись, и причастие принять. А уж опосля, с мыслями травяными, на колдунов и выступать. После пропажи караульного воеводы здешние, по уму, пост усилить должны. Место там на троих – троих, вестимо, и поставят. Подкрасться надобно незаметно да стрелами и посечь, пока чары напустить не успеют.
– Разумно… – согласился воевода и, обернувшись, закричал: – Отец Амвросий, разворачивай часовню походную. Ныне помощь Господня нам превыше прочих надобна. Исповеди принимать пора да грехи отпускать, дабы с душою чистой и твердой в сечу идти.
Над именами лучников следовало подумать особо. Выбрать лучших из лучших, дабы первой же стрелой по цели не промахнулись, но и по нраву спокойных – чтобы суетой или смехом себя не выдали. Иван Егоров поколебался и выбрал… Себя.
Пробираться через здешние густые заросли пять верст пешком лучники не рискнули – на первом струге прошли вдоль берега вверх и высадились всего за полверсты до колдовского караула. Дальше началось самое трудное – красться между плотно стоящими стволами и путаными толстыми лианами, протискиваться через кустарник, стараясь хотя бы не издавать никаких звуков, раз уж не колыхать ветки в растительной густоте было невозможно.
Лес пах гнилью и курагой, дышал влажностью, сыпал листьями и коричневой трухой, похожей на перетертую кору. Он ронял на голову и за шиворот склизких гусениц и колючих жуков, облеплял паутиной, захлестывал ветвями и корнями. При этом какие-то твари постоянно кусались под одеждой и в волосах, стволы царапались, многие кустарники оказывались с шипами…
Людям же нужно было молчать и сохранять спокойствие в мыслях, мечтая о зеленых листьях и сладких цветочках. Иван Егоров, раз уж эта уловка помогла однажды, решил не отказываться от нее и сейчас, надеясь выдать себя перед колдунами за тупую скотину. С каждым укусом или порезом он неизменно радовался, что решил идти в головном отряде сам. Казаки ведь народ буйный, вполне могут разозлиться, заругаться, кохух сорвать и ногами потоптать… Атаман же после каждого укуса лишь громко шептал, как бы себе под нос, но слышно для товарищей:
– Хочу покушать вкусных веточек, хочу кусить белые цветочки… – подавая пример правильного поведения и напоминая о том, о чем нужно думать. При воеводе казаки сдерживались, воли чувствам не давали.
Примерно через час таких мучений лазутчики неожиданно услышали сверху протяжный распев. Мгновенно замерев, они подняли лица и увидели впереди, в гнезде, сплетенном в кроне многовекового дуба, паренька в набедренной повязке, что-то растирающего меж камней, при том мурлыкая под нос песенку и отбивая ступней ритм. Совсем изредка караульный поднимал голову, бросал на реку скользящий взгляд и снова возвращался к своему делу. В общем, вел себя так, словно никогда в жизни не слышал о том, как снимают часовых и вырезают караулы, о том, что на посту нужно всегда держать ухо востро, ибо даже в самое мирное время дальний дозорный, закрывая злоумышленникам путь в свою страну, рискует головой…
Иван Егоров вскинул палец, открыл колчан, достал лук, наложил стрелу на тетиву. Покосился на товарищей. Все лазутчики последовали его примеру, зацепив кольцом большого пальца тетиву и зажав комель стрелы в кулаке.
– И-и-и… Х-хо! – Атаман, напрягшись всем телом, резко оттянул правый кулак к уху и тут же его разжал, не в силах удержать натянутым тугой лук. Пять стрел легкими росчерками пронзили листву и все разом впились в смуглое тело. Караульный мигом обмяк – наверное, даже и не успев понять, что случилось. Однако пара сообразительных ворон уже спикировала к свежей мертвечине.
– Травка зеленеет, цветочки распускаются, веточки вкусные и большие… – торопливо напомнил Егоров, о чем именно сейчас нужно думать.
– Лук можно не прятать, – тихо сказал Силантий. – Тут рядом, сажен сто.
Так же медленно и осторожно, взвешивая каждый шаг, лазутчики добрались до ручья, по нему, согнувшись в три погибели, прокрались под свисающими ветвями к началу тропы, выбрались на нее, наложили стрелы на тетиву. Затаив дыхание, двинулись дальше – пока не услышали громкий разговор.
Один из караульных раскачивался в гамаке, помахивая свешенной ногой, второй сидел на кувшине с киселем, удивленно рассматривая завядший травяной многогранник, заплетенный на ивовых ветвях. Покрытый чарами верховного шамана амулет должен был предупреждать воинов о внезапной неведомой опасности. Да, похоже, испортился…
Пропели в воздухе стрелы, вскрикнули от боли чародейские защитники. Один даже успел вскочить – но только для того, чтобы получить в грудь еще три стрелы и свалиться на землю.
– Ну, эти хоть отдыхающая смена… – извинил погибших атаман. – На болтовню имели право. Маюни! Ты у нас самый быстрый и ловкий, беги на струг. Сказывай, пусть подтягиваются, путь открыт. Надеюсь, к причастию успели подойти все и хотя бы до завтра сохранят умы в ясности. И смогут думать только о траве и цветах, а не о золоте и бабах! Силантий, пошли еще раз на ручей глянем.
– Да мелковат он, Иван Еремеевич! Не пройдет струг, килем зароется.
– Может, и зароется… Однако же по воде тянуть завсегда легче получается, нежели посуху. Может, подрыть все же проще выйдет, чем на катки выволакивать? Коли дно песчаное, так точно проще.
Иван Егоров прошел по всему ручью от начала до конца, после чего велел обрубить несколько толстых лещин, концы сучьев заострить, и в результате у воинов получилось несколько тяжелых деревянных мотыг. Когда струги подошли к устью ручья, атаман приказал казакам выгружаться. Четверых поставил рыть перед стругом канаву, остальным велел навалиться на борта и толкать корабль вперед.
Песок поддавался легко – но так же легко оплывал и обратно под киль. Однако оставался там рыхлым и протаскиванию судна почти не мешал. Дружными усилиями казаки примерно за час протолкали струг до озера, следом второй. Остальные три проплыли уже без сопротивления – русло ручья отступило перед упрямством людей и углубилось на стремнине, приняв новую форму.
– Теперь спать! – приказал воевода. – На свету дальше не пойдем, как бы не заметили. Ночью к городу подкрадемся.
– Так, может, ночью и напасть, атаман? – спросил немец. – Взять тепленькими, пока неладного не учуяли!
– Мы же не кошки, Ганс! – ответил Егоров. – В темноте, в незнакомом месте, супротив местных… Этак можно не ворога взять, а самим головы по-глупому сложить. Подкрасться надобно и осмотреться. Узнать, где крепости их, где капище, где дома богатые, где голытьба кантуется. Где воины собраны, где чародеи… Опосля первых ударом внезапным смять, а вторых издалека пищалями и луками выбить. Пока определимся, пока подтянемся… Нет, раньше завтрашнего полудня не успеем.
– Воля твоя, атаман… Но уж больно тяжко про травку помышлять, когда до золота ужо совсем рукой подать осталось.
– Вот посему я всех нынче без обеда и оставлю, Ганс. Чтобы о брюхе думали, а не о кошеле!
Казаки рассмеялись. Все понимали, что атаман просто не хочет выдать ватагу огнями и дымами, готовя пищу. А вяленого мяса всухомятку пожевать – так у каждого порция на день имеется. Можно и съесть, коли очень уж охота. Но после восьми дней гребли самым главным для воинов была вовсе не еда – а возможность просто лечь в траву, раскинуть руки – и ничего не делать, наслаждаясь безмятежным покоем.
Воевода и его помощники отдыха себе позволить не могли. Обосновавшись в ивняке на берегу, они рассматривали далекий берег, выбирая место для высадки и отдыха перед атакой. Сошлись на леске, в котором угадывались кроны дубов и лип. На болоте эти деревья не растут – стало быть, место сухое. Кроны уходят далеко вдаль и в стороны – значит, и лес большой. Есть где укрыться али куда отступить, коли схватка не так пойдет.
Когда над озером сгустилась ночь, казаки вывели свои корабли на открытую воду и, таясь в тени берега и не торопясь, дабы не плескать веслами, прокрались почти к самому городу, высадились в намеченном бору, сразу уйдя под кроны. Тоже медленно и осторожно, думая о травке и цветочках, стараясь не выдать себя ни треском, ни мыслями. Ушли недалеко – дабы не нашуметь в потемках. Заныкаться в чаще ведь можно с рассветом, пока селяне, продрав глаза, потягиваются, готовят завтрак, одеваются, собираются на работы.
Струги, на каждом из которых осталось по два гребца, тоже ушли недалеко, к ольховнику, перед которым тянулась тростниковая опушка. Коли втиснуться между серой камышовой стеной и берегом – с воды корабли никто с десяти шагов не разглядит. С берега тоже – ибо ивняки сырые и люди по ним обычно не гуляют.
За пару часов до рассвета все затихло, и ватага даже смогла немного прикорнуть, прежде чем двинуться дальше, готовясь к решительному броску…

* * *

Утро встретило селение зловещим кровавым крестом – перекрещенными отблесками двух рассветных солнц на дрожащей озерной ряби. На крыши домов слетели греться из леса бабочки-черноголовки, заплакали росой клыки черепов, украшающих вход в святилище, тревожно закружились над дубравой птицы, лопнули кожи сразу трех шаманских бубнов, застонали средь кустов мохнокрылые летяги, не желая возвращаться в родные гнезда.
Обилие зловещих примет, каждая из которых обещала боль и погибель, настолько встревожила вождей сир-тя, что они отказались от показательного суда над черной шаманкой, желавшей уничтожить все живое в этом мире, и решили, не оттягивая торжества, просто казнить могучую служительницу бога нижнего мира Темуэде-ни. Все едино иного конца старуху не ждало. Пока Нине-пухуця оставалась жива, зло тянулось к черной колдунье со всех сторон, окружая поселок, витая в воздухе настолько плотно, что ощущалось вязкой мерзостью всеми, от мала до велика. И даже туповатые воины, не пригодные ни на что, кроме как ходить на охоту или охранять менквов, – даже они тревожно посматривали то в небо, то по окрестностям, всей своей гладкой смуглой кожей предчувствуя неладное.
В таком состоянии вождям и шаманам, победителям зла, стало не до торжеств, и если привязанная на берегу старуха не была убита сразу с рассветом, то лишь потому, что нож или дубина вряд ли причинили бы ей вред. Чтобы избавиться от сильной шаманки, ее нужно лишить плоти полностью, до волоска, до последней косточки, обратить в пепел до последнего ноготка.
Верховный шаман, остановившись утром перед старухой, спросил только:
– Ты все еще не смирилась, мерзкая тварь? Ты надеешься, Темуэде-ни станет тратить свои силы на спасение столь злобной колдуньи? Призываешь духов, зверей и болезни? Не надейся! Тебя не спасет ничто! И не будет тебе ни жизни здесь, ни славы в нижнем мире, ибо мы уничтожим тебя до конца, не оставив ни души, ни плоти. – Хасуюимдей отступил от пленницы, пытавшейся нащупать его взглядом сквозь плотную повязку, и приказал стоящим окрест воинам: – Собирайте перед святилищем костер! Проводим нашу великую гостью в ее последний путь.
Повторять дважды не пришлось – крепкие парни, побросав копья, бодро ринулись к дубраве, на опушку которой была из леса натаскана огромная груда сухостоя, крупного валежника и порубленных на несколько частей маленьких деревьев, выволоченных из чащи целиком. Этой тяжелой работой обычно занимались менквы, по указаниям младших колдунов, подчинивших мохнатых уродцев своей воле. Однако разделывать дрова для очагов сир-тя приходилось уже самим. Коли подавлять рабам волю – то с такой сложной работой зверолюди не справляются. Если волю отпустить – то оставлять топоры в руках злобных тварей было бы слишком опасно. Они ведь легко способны и на хозяев наброситься. Все знали, что человеческий мозг считался у менквов самым желанным лакомством.
Однако для костра ничего рубить-колоть не требовалось, и воины стали споро тягать стволы и коряги, выбирая те, что покрупнее, дабы потом оставшийся валежник было проще порубить. Ствол сыроватой осины с трухлявыми ветками они укрепили стоймя, поджав тяжелыми колодами, навалили рядом и на колоды еще с десяток деревьев, добавили снизу немного веток, дабы куча лучше разгорелась.
Пока воины трудились, со всего селения, из Дома Девичества и Дома Мальчиков, из дальних святилищ подтянулись женщины, дети, мужи – умелые колдуны и простые воины. Все видели происходящее, знали, что оно означает, и все с нетерпением ждали завершения правосудия – ибо мрачные приметы видели тоже все и устали пребывать в страхе.
Митаюки-нэ вместе с остальными воспитанницами тоже пришла к святилищу – девушки плотной кучкой сбились справа от дороги под присмотром дородной воспитательницы Сухи-Алки. Она с детьми осталась единственной – прочие колдуньи Дома находились в святилище, своими чарами помогая верховному шаману удержать качающийся мир от наступления зла. Остальные жители приозерного селения стояли редко, семьями, терпеливо дожидаясь, пока вожди и шаманы наконец-то исполнят свой долг.
Опасаясь чар могучей колдуньи, отвязывать ее Хасуюимдей отправил не воинов, а молодых шаманов, крепких телом и волей. Поблескивая золотыми амулетами, те быстро управились с веревками, разошлись, распростав старуху, словно опасного ящера, потянули на костер. Нине-пухуця шла спокойно, не видя, что ведут ее к месту казни. А может статься и так, что огня она тоже не боялась.
Затянув старуху на колоды, молодые шаманы, непрерывно шепча защитные заговоры, крепко примотали ее к осине, с облегчением спрыгнули вниз. Хасуюимдей удовлетворенно кивнул, ушел в святилище и вскоре вернулся с факелом, зажженным от жертвенного очага. Но просто запалить костер как-то не решился и громко провозгласил:
– Ты исчадье зла, старая Нине-пухуця, черная шаманка, служительница смерти! Ты пыталась погасить солнце предков, принеся погибель всему живому! Ты ненавистница народа сир-тя, хотя и порождена им же! Ты хотела уничтожить наш мир, так сгинь же сама, унеся с собой свою ненависть и свои беды! – И он решительно запихнул факел под хворост.
– Обречен смерти народ, променявший жажду нового на покой и сытость! – вскинув подбородок, громогласно ответила Нине-пухуця чуть хрипловатым, но звонким голосом. – Обречен гибели народ, что не ищет для себя подвигов и достижений! Обречен смерти народ, что не ищет в чужих землях поле для битвы, ибо иначе битва придет к нему! Обречен гибели народ, забывший заветы предков и живущий одним днем! Не я вас убиваю, сир-тя! Вас убьет ваша лень и любовь к неге! Боги нижнего мира уже занесли над вами карающий топор! Да прольется кровь тех, кто не готов жертвовать ею сам! Да сгинут те, кто недостоин жизни! Вижу я упряжку великого Темуэде-ни, примчавшегося за вашими душами! Спускается он на берег тихого озера, открывает свои мешки, тянется к вам холодными руками! Пришло время умирать!
– Будь ты проклята, черная тварь! – Даже у верховного шамана побежали по спине мурашки от жуткого пророчества старухи, он зашуровал факелом под валежником. Сучья и ветки разгорелись шустро, облизывая своими алыми языками колоды, но дальше огонь не поднимался. Крупные стволы трещали, дымили, стреляли искрами, чадили, чернели – но полыхать не хотели. – Проклятье! Унху, принеси горючий жир!
Молодой шаман, сорвавшись с места, скрылся в святилище, а старая колдунья закашлялась, надышавшись дыма. Хасуюимдей облегченно перевел дух – наконец-то злая Нине-пухуця оборвала свои безумно-зловещие предсказания!
И чем только ей не нравился этот мир? Сир-тя живут в покое и безопасности, не знают голода и врагов. Зачем нужно что-то менять?
Унху выскочил с берестяным коробом, в котором хранилось змеиное сало, горькое и вонючее, а потому непригодное ни на что, кроме светильников, промчался полпути до костра… и вдруг замедлил шаг, глядя куда-то за спину верховному шаману. Глаза паренька округлились, Хасуюимдей ощутил катящуюся от него волну ужаса, резко обернулся.

* * *

Едва стало светать, казачья полусотня поднялась и двинулась в глубину чащи. На краю легко оказаться замеченными случайными жителями, спозаранку собравшимися в лес за дровами, грибами или ягодами. Дубрава оказалась чистой, ухоженной: валежник убран, сухостоя нет, гнилья тоже, каждые три-четыре сотни саженей воинам встречалась широкая тропа, идущая к селению.
– Заботятся дикари, – тихо отметил отец Амвросий, – даром что язычники. Берегут.
По ухоженному лесу и идти было легко, так что уже через полчаса воевода приказал остановиться, выставить дозоры и готовиться к бою. Сам же, взяв немца и Андреева с Серьгой, отправился на разведку.
В этот раз они подобрались к селению с востока, от самой чащобы, откуда местные нападения точно ждать не должны. Выйдя к краю вскопанных грядок, спрятались за стволы, благо дубы в толщину имели по два-три локтя, и вполглаза выглянули вперед.
– Хижин и вправду много, друг мой, – отметил Ганс Штраубе, осматривая редко стоящие остроконечные юрты, крытые толстой пятнистой кожей. – Полагаю, их тут между грядками сотни полторы наберется. Сиречь полтораста семей. Коли обычные, со стариками и детьми, можно по два мужика на каждую считать. Хозяин и старик али сын взрослеющий. Три сотни воинов и бабы с детьми. На круг, мыслю, больше тысячи населения наберется. Считай, город.
– Трем поколениям в таком шалаше не уместиться, – покачал головой Силантий. – Мыслю, каждый вьюнош по взрослению новый себе должен ставить.
– Токмо бедные больно дома-то… – добавил немец. – Откуда у них золото?
– Они в чумах своих не живут, спят только, – раскладывая подзорную трубу, сказал Иван Егоров. – Я, когда в полоне был, присмотрелся. В семьи токмо на ночь расходятся, уединиться. А живут там, возле святилища. – Воевода вскинул трубу, навел резкость. – Там играют, там готовят, там делами занимаются, там молятся. Все там, у святилища, происходит. Оттого и домишки столь простые. Здесь же тепло всегда, топить не нужно. От ветра, дождя, взглядов чужих прикрывают, и ладно.
– Надеюсь, они хоть на перинах спят? – сварливо поинтересовался Штраубе. – Я на жердях все бока уже отлежал, хочу постель помягче.
– Вот черт, да они, похоже, казнь учинить затеяли! – водя кончиком трубы, выдохнул воевода. – Баба какая-то к дереву привязана, дикари вокруг суетятся, толпа изрядная собралась. Кулаками машут, недовольные… Или бить намерены, или пытку затеют. Народец здесь изощренный.
– Дай глянуть, Иван, – попросил немец и, завладев трубою, привалился боком к стволу, прочно опираясь на него локтем.
– Пусто совсем по хижинам… – еще раз осмотрел селение Егоров. – Господь с нами, весь ворог в одном месте собрался! Вот тут его одним ударом бы и прихлопнуть!
– Повезло, – согласился Штраубе, складывая трубу. – Казнь есть удовольствие редкостное, на него завсегда весь народ сбегается и по сторонам не смотрит. Надеюсь, несчастную старуху будут пытать. Это продлит для черни удовольствие, и мы успеем подступить, пока они не разойдутся.
– Ударим не отсюда, подберемся вон к тому ясеню, – указал на одинокое дерево атаман. – Там до святилища бежать ближе. Я людей в атаку поведу, а ты, Ганс, с десятком стрелков останься сзади и следи за дикарями. Те из них, что золотые украшения носят, есть главные чародеи. За ними особо и смотри. Коли покажется, что ворожбой кто из них вдруг начал заниматься, на казаков что-то насылает, али еще что подозрительное померещится, стреляйте в такого без промедления. Но без нужды порох не жгите, и без того мало осталось. По возможности луки пользуйте. Давай, Ганс, беги к ватаге, поднимай, выводи к месту. Пусть поторопятся, нам хорошо бы еще до казни успеть, дабы местные от зрелища не отвлекались. Серьга и Силантий за мной. Понаблюдаем покамест. Может, еще чего интересного углядим?
Однако из «интересного» увидеть удалось только то, что дикари принялись таскать от леса на площадь дрова, обкладывать ими поставленный вертикально столб.
– Жечь будут! – понял воевода. – Это хорошо. Дело небыстрое, успеем подготовиться…
Вместе с двумя казаками Иван Егоров двинулся по краю леса к ясеню, время от времени останавливаясь ненадолго, снова и снова всматриваясь в толпу язычников.
– У них там только ножи, – наконец убедился атаман. – Копья лишь у стражи святилища да еще у нескольких людей там же. Дубинок вообще не видно. Вестимо, сразу по капищу бить нужно. Там главная сила. Их сомнем – остальные сдадутся.
К тому времени, когда дикари стали отвязывать свою жертву от дерева, воевода со спутниками выбрался на ведущую к ясеню тропу. А когда начали привязывать над будущим костром – к ним подтянулась и остальная полусотня.
– Атакуем молча! – предупредил Егоров. – Не станем раньше времени язычников от праздника их кровавого отвлекать. Капище за костром, на берегу. Его и захватываем, не отвлекаясь! Все едино брать тут больше нечего. Сомнем стражу, и победа наша. А там посмотрим… Все поняли? – Воевода вытянул саблю. – Тогда за мной!

* * *

Когда резко обернулся верховный шаман – повернулись и все собравшиеся сир-тя, и Митаюки-нэ тоже. Они увидели десятки странных людей в грязных одеждах, взявшихся невесть откуда и бегущих к святилищу с длинными сверкающими палками. В первый миг, от неожиданности, всем стало страшно – многие даже попятились, а мужчины схватились за ножи. Но почти сразу все успокоились. Мало ли дикарей обитало в окраинных землях? Что они могли сделать древним и могучим родам сир-тя? К тому же чумазых безумцев было совсем немного.
– Твои старания напрасны, злобная Нине-пухуця, – презрительно произнес Хасуюимдей. – Тебе не испугать нас, как не одолеть нас твоим жалким демонам…
Великий шаман вскинул руку ладонью к дикарям – и те вдруг замерли, словно вмерзли в прозрачный лед, не в силах шелохнуться.
Внезапно воздух разорвал оглушительный раскат грома, и из груди Хасуюимдея вырвался красный клок. Шаман взмахнул руками, откидываясь на спину, его личина сорвалась с головы и отлетела в сторону – а дикари метнулись дальше, громко вопя:
– Ур-ра-а!!!
– Остановите их! – закричали шаманки, окружавшие отчаянно дымящий, но так и не полыхнувший костер.
Против вызванных черной ведьмой духов выступили еще несколько колдунов – но грохочущая смерть и стремительные стрелы быстро выбили их одного за другим.
– Не смотрите, сражайтесь! – Вождь Дома Воинов схватил копье, метнул в сторону дикарей, отобрал у молодого паренька другое, кинулся навстречу врагам, ударил первого в грудь…
Митаюки-нэ сообразила, что часть дикарей бежит прямо на нее, ощутила их ярость, вспомнила, как любят подобные существа пить мозг пленниц, завизжала и бросилась наутек, так же, как все остальные подруги. Однако бежать было толком некуда – дорога к Дому Девичества тянулась мимо дикарей. Девушки метнулись к берегу, немного замялись – но страх смерти оказался сильнее страха перед холодом воды и змеями, и они кинулись в воду, забрели в нее как можно глубже, почти по шею, и только там обернулись.
А в селении кричали все и везде. Умирали шаманы и шаманки, что старались обрушить на врага свою мудрость, возле святилища сильные и красивые стражники бились с дикарями – и почему-то один за другим падали на землю. Демон в длинной малице из неведомой кожи вошел в дым и огонь и перерезал путы Нине-пухуця, странно взмахнул рукой, словно перекрещивая ее, выскочил на свежий воздух. Ведьма сняла повязку, огляделась и… исчезла. Дружный крик послышался справа, от Дома Воинов.
– Сейчас всех демонов побьют! – злорадно объявила Тертятко-нэ. – Мужчины взялись за оружие!
Маюни оказался как раз впереди, когда из большого двускатного чума, крытого единой шкурой одного огромного зверя и увенчанного клыкастым черепом на коньке, высыпала огромная армия сир-тя, вооруженных грозными палицами со вбитыми в оголовье острыми камнями, ринулась на казаков. Мальчик невольно сглотнул, поднял саблю, выданную атаманом после зачисления в ватагу.
Размалеванные сажей и охрой враги набежали и…
И он невольно зажмурил глаза.
Стук, чмоканье, звон, протяжные стоны… Маюни открыл глаза и увидел, как Матвей Серьга шарахнулся вбок, уворачиваясь от падающей дубинки, рубанул сир-тя по затылку, тут же уколол в грудь второго, еще только заносящего оружие над головой, отпрыгнул от третьего, врезавшись в мальчика, вместе с ним грохнулся на землю, заорал:
– Чего застыл, остяк?! Отбивайся!
Справа и слева, насколько хватало глаз, казаки отчаянно бились с сир-тя, не отступая ни на шаг, хотя врагов явно было больше, причем намного. Чуть в стороне стоял Ганс Штраубе с винтовальной пищалью и тремя лучниками, холодно глядя на кровавую сечу. Он не вмешивался в схватку, но немедленно указывал лучникам на появляющихся в виду врагов с золотыми дисками на груди – и те тут же падали под стрелами. Сам немец стрелял редко – только по самым далеким врагам.
– Ахха-а!!! – Сир-тя с выпученными глазами попытался ударить в бок Ухтымку, не обратив внимания на упавших врагов. Серьга, лежа, пнул его под колено, сбивая с ног, резко поднялся, тут же припал на колено, пропуская над головой очередную дубинку, подрубил руку, вскочил, добил раненого врага. Встретил другого.
Дубинка с отрубленной рукой шлепнулась рядом с Маюни, и мальчик в ужасе впился взглядом в медленно разжимающиеся пальцы. Услыхал сбоку грозный рык, ощутил движение и, повинуясь скорее инстинкту охотника, нежели навыкам воина, подхватил дубинку, метнул в сторону опасности. Оружие столкнулось с оружием, сир-тя замялся, промахнувшись по мальчику – и Маюни, спасая свою жизнь, в отчаянии со всей силой ударил его саблей. Острый клинок вошел в тело с неожиданной легкостью, враг охнул… И жуткий могучий сир-тя превратился в жалкий кусок мяса.
– Да-а!!! – Мальчик повернулся, держа в левой руке дубинку, в правой саблю, и теперь уже бесстрашно посмотрел на извечных врагов обитающих на Оби племен.
– Ч-черт! – Ухтымка, пятясь, споткнулся о труп, упал на спину. Сир-тя, подскочив, занес над головой дубину.
– Нет! – Маюни метнулся на помощь, вытянул вперед саблю, коля врага не в тело, а в руку. Но этого хватило, чтобы сир-тя опоздал с ударом, – казак, извернувшись, уколол его в живот, вскочил:
– Спасибо, остяк!
Ухтымка тут же ринулся в новую схватку, а Маюни чуть помедлил и прыгнул к Серьге, к которому сир-тя подбирались сзади, подставил свою дубинку под удар, закричал, размахивая саблей. Казак обернулся, присел, подрубая врага поперек груди, вскочил, отмахнулся от дубинки второго врага, ударил его ногой в пах, тут же рубанул промеж лопаток согнувшегося от боли дикаря. Справа от Маюни Ухтымка весь выгнулся, пропуская дубинку за спиной, но неудачно: она прошла прямо по телу, разодрав кафтан и глубоко вспоров кожу. Паренек закричал от боли и крутанулся. Сверкнула сабля, голова сир-тя скатилась на землю, а молодой казак запрыгал, мотая головой:
– Ух ты, как больно-то! Посмотрите кто-нибудь, что там? Я жив? Меня убили?
Казаки опустили оружие, недоверчиво поглядывая по сторонам. Битва кончилась, больше на них никто не нападал. Уцелевшие сир-тя попрятались, над селением повисла тишина.
– Да помогите же! – взмолился Ухтымка.
– Хватит скакать, оглашенный! – подошел ближе Силантий Андреев, положил ему руку на плечо. – Хм, ребра просвечивают. Однако же целые. А кости целы – мясо нарастет. Коли антонова огня не случится, конечно же… Эй, племяш! Сумку мою найди, Кудеяр. Там мох болотный заготовлен. На спину ему наложи, пока кровью не истек, да тряпицей замотай плотно.
– Сделаю, дядя Силантий!
– Ганс! Раненых и павших сочтите! – громко скомандовал Иван Егоров. – Кондрат, Силантий, Серьга, Михайло, за мной!
Казаки, держа наготове оружие, вслед за атаманом вошли под крышу капища, по набросанной в несколько слоев сыромятной коже миновали развешанные черепа, раскрашенные сажей и кровью циновки, небольшой очаг, в котором тлели голубоватыми огоньками крупные древесные угли, откинули закрывающий путь в самую глубину полог – и ахнули! Там на застеленном замшей возвышении тускло отливал желтизной истукан в половину человеческого роста высотой и с достоинством длиною в полсажени.
– Свят, свят, свят, – размашисто перекрестился Михейко Ослоп. – Да в нем, верно, пудов десять веса выйдет!
– Может, и более, – согласился воевода, убирая саблю. – Главное, чтобы струг выдержал, дно не проломилось. Мыслю, слеги кинуть надобно и шкурами для мягкости застелить. Сделаешь, Андреев?
– Не беспокойся, атаман. Погрузим.
– Тогда ты за старшего. Михейко, выволакивай истукана!
Снаружи опять послышались крики, визг, и воевода поспешил туда.
В это самое время из озера спешили выбраться на берег девушки. Они увидели плывущие по глади озера струги – и попытались спастись от новой опасности. Митаюки-нэ, надеясь незамеченной сбежать в перелесок, сразу пошла наискось, в сторону от святилища, ближе к дороге. Однако остальные воспитанницы устремились за ней, да еще с испуганными криками, и несчастных заметили, сразу несколько дикарей побежали наперерез. Юная шаманка попыталась парализовать их волю, но силы и опыта не хватило, враги даже не замедлили шага, что-то насмешливо крича.
– Их всего десять, а нас много! – крикнула Тертятко-нэ. – Бежим, всех не поймают!
Поначалу Митаюки-нэ подумала так же, спеша домчаться до перелеска, но странные дикари тоже оказались шустры, на дорогу выскочили первыми, преграждая путь. Девушки повернули левее, ближе к воде. Чужаки, расходясь, обнажили свои сверкающие палки, грозно закричали. Девушка ощутила накатившуюся от них волну гнева с остро-кислым привкусом смерти и замедлила шаг, вскинула руки:
– Стойте, девочки! Они могут убить. Они готовы зарезать нас, если не подчинимся.
Воспитанницы, притихнув, остановились, потом попятились. Дикари, охватив их полукольцом и помахивая руками, погнали пленниц к святилищу, к наконец-то разгоревшемуся костру. От их взглядов, их желаний, которые хорошо ощущали многие девушки, несчастным стало не по себе…
– Ганс! Что с потерями? – прищурившись от ударившего в лицо кострового жара, громко спросил Егоров.
– Двое погибших, девять раненых, – тут же ответил Штраубе. – Но у всех токмо кости поломаны. Месяцок в лубках походят, и снова в строй ставить можно.
– А это что за бабы? – кивнул воевода на согнанных на площадь женщин и девок.
– Так ведь право победителя, атаман! – отозвались казаки. – Побаловать маленько дозволь! Нешто не заслужили?
– Вы баловать станете, а остальные вкалывать? – сурово вопросил воевода. – Мы за золотом пришли или похоть свою тешить? Вам делать нечего? Струги встретьте, амулеты с убитых соберите, идола погрузить помогите, кожи соберите, каковые в этих двух домах имеются. Бо в остроге все стены голые. А тут, кроме золота и шкур, ничего и не взять. Ну, чего встали?! Поспешайте! Мы хоть победили, а язычников все едино больше. Как бы не собрались да за позор не отомстили!
– Да как же так, атаман? – жадно облизываясь на пленниц, взмолились казаки. Молодые парни были не в силах так просто отказаться от обильной сладкой добычи. – Не по обычаю…
– Не к месту сейчас баловать! – повысил голос атаман, оглядывая ладных, ухоженных, статных и пышнотелых девок… и сломался: – С собой нескольких выберите, потом свое наверстаете. Но быстро, и к делу!
– Любо атаману! – восторженно провозгласили получившие поблажку воины и принялись торопливо перебирать пленниц, одних отводя к озеру и сразу связывая руки, других просто отпихивая.
Митаюки-нэ, поняв, что происходит, отчаянно взмолилась к богам земли и воды, чтобы не показаться дикарям красивой, попыталась растрепать волосы, сдавила кухлянку, пытаясь уменьшить грудь, скривила лицо… Однако, когда порождения проклятой Нине-пухуця добрались до нее, то восторженно зацокали языками, свели руки ей за спиной, смотали ремешком и толкнули к берегу. И девушка, понимая всю безнадежность своей участи, смиренно пошла к остальным несчастным, впервые в жизни проклиная свою удивительную неземную красоту.
– Что теперь будет? – спросила ее Тертятко-нэ, тоже оказавшаяся среди отобранных.
– Лучше бы мы умерли… – ответила девушка… и неожиданно вспомнила вчерашнее пророчество черной шаманки.
«И в смерти может прийти спасение…»
Почему она не вспомнила о нем чуть раньше? Почему не пошла наперекор дикарям, приняв от них быструю и простую смерть?
Митаюки-нэ упала на колени и горько заплакала.
Между тем исчадия нижнего мира спешно творили свои поганые дела. На причалившие к берегу огромные лодки из толстого теса они тащили длинные жерди, свертки кож, тяжелые корзины и снова свертки, помогали забираться на борт раненым. Вспомнили и про пленниц, загнав их на один из стругов и указав на кожи, набросанные на корме. Одиннадцать несчастных послушно перебрались в указанное место, усевшись на дно вперемешку с прочей добычей.
Уже с борта большой лодки Митаюки-нэ видела, как вытащенный из святилища мужской бог был обвязан веревкой. Дикари перебросили ее через верхние ветки прибрежной ивы, все вместе навалились, поднимая добычу в воздух, а когда идол закачался над водой, под него подогнали одну из лодок и медленно опустили внутрь…
Наверное, покровительство мужского бога и было главной целью дикарей. Погрузив идола, они сразу отплыли и стремительно помчались через озеро.
К берегу дикари привалили уже в полной темноте. Однако даже мрак не остановил злобных пришельцев. Высадив девушек, они стали протаскивать свои громадные лодки через несоразмерно крохотный ручей. И, к удивлению Митаюки-нэ, им это удалось. Правда, провозились дикари всю ночь и только на рассвете добрались до большой реки. Пленниц опять загнали на скатки из кожи, лодки помчались вниз по течению… Тут уставшую, измученную девушку и сморил крепкий сон.
Струги катились вниз по течению без остановок. Отец Амвросий хотел отпеть погибших достойно, в церкви, а долгий путь телам не на пользу. Воевода, в свою очередь, опасался погони и рискнул на ночные переходы, чтобы оторваться как можно дальше. Кормчие, пройдя по реке вверх, опасных мест не помнили и тоже не возражали. Гребцы на веслах особо не перетруждались, и их можно было поделить на дневные и ночные смены. Посему так и сложилось, что вместо восьми полных дней, потраченных на подъем, к острогу казаки вернулись всего за два, задолго до сумерек с ходу врезавшись носами в берег под главной башней.
Сложенная из бревен громадина изумила Митаюки-нэ так, что на время девушка забыла про свои несчастья. Неужели жалкие грязные дикари способны соорудить подобную хижину, больше похожую на рукотворные скалы? В том, что громадина рукотворная, девушка ничуть не сомневалась. Не может ни буря, ни наводнение уложить деревья в стопку правильной формы, не могут вкопать стволы в землю плотно один к другому, да еще и заточить поверху. Она даже заподозрила, что на самом деле дикари – тоже одно из племен могучих сир-тя, просто отдалившееся и потерянное.
На берегу путников встречали женщины и несколько воинов. Тоже одетых странно, в кухлянки неведомого странного покроя. Многие из мужчин кинулись обниматься. Причем каждый со своей женщиной.
Получается, у неведомого племени тоже есть семьи?
Затянув лодки дальше на берег, дикари начали их разгружать. Узлы, корзины, скрутки… Дошла очередь и до пленниц. Суровый курчавый и бородатый мужчина, в синей кухлянке и с серьгой в ухе грозно прикрикнул на них, поманил к себе. Девушки стали подниматься, пробираться вперед, переваливаться за борт. К счастью, дикарь ловил их и ставил на ноги, так что даже со связанными руками никто не упал. По склону девушек загнали вверх, в большущий проход внизу рукотворной скалы, дальше через обширную внутреннюю площадь к другой скале, чуть меньше первой, запустили по одной в узкий проход внизу, указали на лесенку, ведущую наверх.
Митаюки-нэ поднялась первой и оказалась внутри просторного, примерно десять на десять шагов, чума. Правда, стены здесь были вертикальными и толстыми, прочными, собранными из стволов, потолок – тоже ровным, горизонтальным, из слег. Пол же застилал толстый слой лапника.
Следом неуклюже забрались и упали на еловые ветки еще три девушки – и послышались удаляющиеся шаги.
– Куда их уводят, Ми? – тревожно спросила Тертятко-нэ. – Их съедят, да? Дикари, наверное, голодные после дороги. Я сама есть хочу до жути!
– Все будет хуже. Намного хуже, – покачала головой девушка. – Нужно было умереть, пока была такая возможность. Теперь поздно…
Митаюки-нэ, лежа на спине, бессмысленно смотрела в потолок, в еще одно отверстие, к которому вела лестница. Сквозь отверстие просматривался еще потолок. Интересно, сколько их в этой деревянной скале? Сколько чумов поставили дикари один поверх другого, чтобы возвести такую махину? Как могли сотворить подобное жалкие существа, обитающие на окраине мира?
Снизу послышалось шуршание, наверх вылетели несколько скруток, потом поднялся дикарь. Отпихнув уже поднятые кожи, он принял еще с десяток свертков. О чем-то переговорив с нижним воином, полез выше, а из-под пола поднялись еще двое мужчин. Они стали передавать скрутки выше, но только несколько. Остальные расстелили на полу поверх слоя лапника, отчего в деревянном чуме сразу стало намного мягче, иглы больше не кололи кожу, сучки не царапались – все осталось внизу, под толстой сыромятиной.
Пока дикари занимались делом, они небрежно перекатывали девушек с места на место. Однако, управившись, заинтересовались ими куда больше. Возле Митаюки-нэ присел дикарь бледный и остроносый, пахнущий чем-то кислым пополам с дымом. Что-то сказав, он скользнул ладонью по телу пленницы, пару раз мягко сжал грудь, потом сдвинул руку ниже, запустил под край кухлянки, поглаживая тело своей жертвы, касаясь каждого его изгиба и выемки…
Сверху начал спускаться самый первый дикарь, что-то сказал на ходу. Двое других рассмеялись, поднялись и ушли вслед за ним.
– Что же теперь будет? – всхлипнула подруга, когда они исчезли.
– Ты ведь больше не боишься, Тертятко-нэ, что нас съедят, правда? – с неожиданной злостью спросила Митаюки. – С нами собираются делать совсем, совсем другое.
Снаружи доносился шум, веселые крики, разговоры, протяжные напевы, слышался треск костров. У девушек же, в их деревянной скале, быстро темнело и становилось зябко.
Наконец внизу послышался шорох, женский смех, мужской голос. Двое местных поднялись сперва к пленницам, а потом и дальше, наверх. С легким стуком закрылось отверстие в потолке. Вниз посыпалась пыль.
– Кто-то пришел домой… – Душу девушки наполнила невыносимая тоска. Она понимала, что больше уже никогда не увидит ни родного чума, ни сестры, ни отца с матерью. Ее жизнь, ее судьба закончились. Все. Теперь ее больше нет.
Снова послышался шум внизу, наверх тяжело забрались трое дикарей, отползли к стене, упали и сразу громко захрапели. Чуть позже поднялся еще один, наткнулся в темноте на Митаюки-нэ, довольно хрюкнул, пристраиваясь рядом, и стал неторопливо, по-хозяйски лапать. Запустил руку сперва за ворот, но тот оказался узким. Тогда дикарь сунул ладонь под подол, стиснул пальцы между ног, покачивая кистью и что-то шепча. Потом начал раздеваться.
Девушка терпеливо ждала неизбежного. Больше ей ничего не оставалось. И не ей одной. В темноте было хорошо слышно, как сюда залезают еще мужчины, разбирая других пленниц.
Сильная рука задрала ее кухлянку выше, лицо стали покрывать поцелуи. Между ног поместилось тело, внизу живота ненадолго стало горячо, а потом тело пронзила короткая острая боль. Митаюки-нэ вскрикнула, выгнувшись дугой. Рядом эхом откликнулась Тертятко-нэ, что-то весело крикнул ее дикарь, а мужчина Митаюки навалился на нее сильнее, словно пытаясь пронзить насквозь.
К счастью, больно больше не было.
Устав мучить свою жертву, дикарь вытянулся рядом, крепко ее обнял, прижал к себе и мерно засопел. Однако в разных концах деревянного чума шум и сопение, девичьи стоны продолжались еще долго. Митаюки уснула еще до того, как все это закончилось.
Рассвет принес пленницам новые ласки. Ночевавшие рядом с ними дикари поутру снова стали целовать их и тискать, что заканчивалось понятно чем, и если вечером Митаюки мучил только один бородач с серьгой в ухе и густыми бровями, то теперь, едва тот ушел – на нее набросились еще двое мужчин. Те, что вчера все удовольствие проспали.
Плохо быть красивой – на остальных пленниц они даже внимания не обратили.
Закончив свое мерзкое дело, насильники ушли, но через некоторое время оба вернулись, с новыми шкурами и беленькими деревянными щепами, принялись деловито обивать кожей стены, вколачивая толстые короткие щепки в трещины стволов. Трудиться на пару им показалось неудобно, и потому дикари развязали пленницам руки, жестами показали, как прижимать шкуры, после чего работа пошла намного быстрее. В помещении сразу стало заметно теплее и темнее – исчезли щели, через которые сочился свет, но и задувал ветер.
Израсходовав все щепки, дикари стали тискать пленниц, хватая то за грудь, то за попы – но все обошлось на сей раз несколькими щипками. Побаловавшись, работники ушли, забыв связать пленницам руки.
Митаюки, пользуясь случаем, вскарабкалась по лестнице, толкнула в сторону щиток, закрывавший отверстие, забралась выше.
– Ты куда, Ми? – с тревогой спросила снизу Тертятко.
Девушка не ответила. Она ничего не боялась – ведь жизнь все равно закончилась. И потому насытить возникшее вчера любопытство показалось ей хорошей мыслью. Ну, убьют ее за бегство, и что? Хуже ведь все равно уже не будет.
В чуме над пленницами, на широкой мохнатой шкуре спали, обнявшись, обнаженные дикарь и дикарка. Бледные, как речные черви, с волосами странного осеннего цвета, будто у готовой опасть листвы. Рядом была одежда, два кувшина, еще какие-то вещи. Похоже, для этих двоих здесь был дом. И вчера они так намаялись, что не проснулись даже при ее не очень-то тихом появлении.
Этот чум не был самым верхним, выше шла еще лесенка. Митаюки поднялась по ней, толкнула очередной щит, закрывающий отверстие и… И встретилась взглядом с бородачом с серьгой, что стоял на фоне синего неба, опираясь на толстое копье со сверкающим наконечником.
Девушка замерла, прислушиваясь… Но в простых и ясных чувствах дикаря не заметила ничего, кроме удивления. Ни злобы, ни даже простого недовольства бегством пленницы с положенного места. Тогда она двинулась дальше и оказалась на крыше странного сооружения.
Здесь было так высоко, что Митаюки ощутила себя птицей! Можно было увидеть мир вокруг так далеко, что дух захватывало. Впереди – наверное, в дне пути – тянулась полоса леса. Перед ней несколько рощиц, коричневых болотин, синих озерных окон, обширные пространства, покрытые пнями. Влево и вправо белая от пены полоса берега из перемешанного с камнями песка. А сзади раскинулось огромное, бескрайнее море, о котором, как все воспитанницы Дома Девичества, Митаюки слышала из рассказов мудрых шаманок – но даже представить себе не могла, как это море выглядит, какое оно величавое и раскачивающееся, как пахнет зеленью и солью, какой холодный ветер с него дует…
Митаюки невольно поежилась – и тут случилось невероятное! Дикарь, который насиловал ее и лишил чести, который изгалялся над нею вечером и утром – этот дикарь вдруг скинул с плеч просторную накидку и укутал ею продрогшую на ветру пленницу. Девушка замерла, не зная, что делать, – но мужчина ничего и не ждал. Он продолжал прогуливаться по крыше, внимательно глядя по сторонам.
«Если бы воины сир-тя были так же внимательны, ничего бы не случилось!» – подумалось девушке, и она зло сжала кулачки.
Под ногами послышался смех, ленивая перебранка, потом стук. Похоже, в верхнем чуме дикари тоже решили обить стены от ветра. Митаюки опустила глаза и невольно схватилась за край крыши. Она находилась столь высоко, что люди внизу, внутри строения и на берегу, казались совсем крохотными. Там горело несколько костров, бурлили котлы. Девушка сразу с новой силой ощутила, как подвело живот. Она тронула бородача за плечо, показала ему пальцем в рот, пожевала, снова показала. Тот открыл небольшую сумочку, висящую на поясе, достал ломоть вяленого мяса размером с половину ладони, протянул пленнице.
Еще никогда в жизни сушеное мясо не казалось Митаюки таким вкусным! Вкуснее любых запеченных в травах угощений, вкуснее зажаренных над костром окороков, вкуснее копченых вареных изысков… Жалко только, быстро кончилось.
Девушка жалобно посмотрела на воина. Тот пожал плечами и указал рукой вниз, на площадку с котлами. Митаюки облизнулась, сняла с плеч накидку, сложила, опустила к ногам бородача, поклонилась – и стала спускаться вниз.
Внутри огромнейшего дикарского строения все были заняты делом. Кто-то колол дрова, кто-то таскал воду, кто-то обтесывал стволы, кто-то кроил кожу. Со всех сторон доносились стуки, шорохи, бодрая веселая перекличка. Все это ничуть не напоминало жизнь окраинных людоедов, какой она представлялась из рассказов воспитательниц. Дикари не сидели угрюмыми возле костров, кутаясь в обрывки шкур и жаря на палках мясо над огнем, не спали в гнездах из сваленных камней, не дрались между собой из-за костей или украденных одежд. Скорее наоборот. Они строили себе такие чумы, о каковых сир-тя не могли даже помыслить, были веселы и безмятежны, а их воины, наоборот, внимательны и умелы.
– Горе тем, кто не ищет битвы, ибо битва сама придет к ним… – девушка пробормотала себе под нос еще одно предсказание злой ведьмы.
На бродящую без присмотра пленницу внимания никто не обратил. Не хватали, не вязали, не пытались остановить. Хотя Митаюки и видела в углу строения открытый наружу проход. Всего несколько шагов – и она на свободе!
Вот только куда бежать, не зная дороги? Как пробраться через непролазные дебри, как выжить, не умереть с голоду, не попасть в лапы менквов, просто не сломать ноги в нехоженых буреломах?
– Эй! Эй, ты! – Юная шаманка почувствовала, что обращаются к ней, повернула голову и увидела невысокую чернобровую бледную дикарку с непривычно вытянутым лицом, с повязанной тончайшей материей головой и в так же тонко плетенной малице с красными рисунками, поверх которой была накинута другая, обычная, из оленьей кожи. Дикарка указывала Митаюки на полную рыбы корзину с двумя ручками, явно прося помощи.
Девушка колебалась всего пару мгновений – потом махнула рукой на родовитость, на достоинство сир-тя, взялась за вторую ручку и вместе с дикаркой понесла тяжелую корзину к морю. Ведь Митаюки-нэ, считай, была уже мертва. Теперь поздно беспокоиться о чести и утверждать свое достоинство. Теперь ей оставалось лишь умереть до конца – либо проявить полное смирение судьбе, остановившись на самой границе Нижнего мира…
На берегу женщины надежно пристроили корзину между крупными валунами, после чего дикарка взяла одну из рыбин, вытянула из ножен тонкий сверкающий клинок, присела возле воды и принялась потрошить добычу, потом чистить, споласкивая морской водой. Митаюки огляделась, подобрала удобный окатыш, другим в несколько ударов сбила его край на скос и пристроилась рядом, тоже рассекая брюшину рыбешек острым сколом камня, ополаскивая, сдирая чешую.
– Как ты это сделала?!
Митаюки-нэ ничего не поняла из бормотания дикарки, однако же волну изумления и восхищения ощутила отлично. Она не удержалась от довольной усмешки, подняла голову указала на себя большим пальцем и назвалась:
– Митаюки!
– Устинья, – ответила дикарка.
– Ус-ти-нья… – громко и отчетливо повторила Митаюки. – Устинья!
Дикарка кивнула, и юная шаманка указала рукой на стоящее на взгорке сооружение, сопроводив жест вопросительной эмоцией.
– Острог, – ответила Устинья.
– Осток…
– Острог, – поправила дикарка, повела рукой, указывая: – Башня, стена, башня. Острог.
– Башня. Стена. Острог, – послушно повторила девушка, возвращаясь к работе. – Башня, острог, стена.
– Рыба, – показала Устинья, вынимая из корзины очередную тушку.
– Юба.
– Р-рыба! – повторила дикарка, и Митаюки, вспарывая очередную брюшину, послушно поправилась:
– Рыба. Башня. Стена, острог.
– А это нож.
– Аэтонош.
– Нет-нет, – рассмеялась дикарка и, снова показав свой клинок, отчетливо произнесла: – Нож! – Положила руку на валун: – Камень. – Зачерпнула горсть моря: – Вода. – Потом быстро ткнула пальцем: – Это камень, это вода, это нож.
Миатюки понимающе кивнула и ткнула в нее пальцем:
– Это Устинья!
– Соображаешь… – рассмеялась та, и душу Митаюки кольнула гордость из-за исходящей от девушки эмоции одобрения и легкого восхищения. Дикарка понимала, что девушка рода сир-тя умнее ее!
Покончив с чисткой, девушки отнесли корзину обратно в острог, вывалили в большущую емкость с очень тонкими стенками из твердого желтоватого металла.
– А это? – указала на него Митаюки.
– Котел! Вон еще котлы, – указала на два соседних очага Устинья, потом развела руки, указывая на пространство вокруг: – А это двор. Двор внутри острога. Поняла? Вот, смотри… Это камень. Это камень внутри кулака. А это – дикий лук. Лук внутри Устиньи. – Девушка сунула луковичку в рот, прожевала. – Поняла?
– Поняла, – кивнула Митаюки. – Это все двор. Двор внутри острога. А это… – Она подумала и сжала правой рукой указательный палец левой. – Палец внутри.
– Правильно… Давай-ка лука начистим и в котел покидаем. Обед скоро.
Дикарка была словоохотлива, доброжелательна и отзывчива. Главным было запомнить все то, что она успела наболтать.
От ворот самой большой башни к ним подошла девушка в оленьей кухлянке – круглолицая, с нормальной кожей. Деловито вылила в котел, в чищеную рыбу, два ведра воды.
– Сир-тя? – Сердце Митаюки сжалось от надежды.
– Сама ты сир-тя… – с презрением огрызнулась та и отправилась обратно.
Затем две бледнокожие дикарки принесли еще одну большую корзину подготовленной рыбы, вывалили ко всей прочей в котел и встали рядом, помогая чистить дикий лук и еще какие-то ароматные травки, стали переговариваться между собой, и обучение юной шаманки прервалось.
Наконец двое крепких дикарей на толстой жердине перенесли котел, полный рыбы, к ближайшему костру, повесили над огнем. Девушки, покончив с работой, весело защебетали между собой, пошли к главной башне. Митаюки увязалась следом, беспрепятственно прошла через ворота – хотя по спине и пробежали мурашки страха. Глазами, душой девушка невольно устремилась к лесу – туда, где остался родной дом. Но ум подсказывал, что добраться к нему через полные хищников и менквов земли ей не по силам – и юная шаманка, сглотнув, побежала за дикарками.
Оказалось, что они просто хотели умыться после грязной работы и морской воды. Девушки сполоснули руки до плеч, омыли лица, попили из ладоней. Пленница поступила точно так же – тем более что от жажды страдала даже сильнее, нежели от голода. Дикарки развеселились, стали брызгаться. Митаюки же, напившись от души, вспомнила про своих подруг, томящихся в башне. Улыбнувшись дикаркам, дабы не подумали плохого, она побежала обратно в острог, пересекла двор, вошла в башню, громко крикнула:
– Тертятко-нэ! Ты все еще здесь?
– Ми, ты жива?! – радостно отозвалась подруга. – Мы думали, тебя съели!
– Хотите пить?
– Да! У тебя есть?! – зашевелились пленницы, подбираясь к отверстию и выглядывая вниз.
– Идите со мной!
Дикари не стали останавливать захваченных девушек, даже когда те вышли через ворота целой стайкой. Увидев реку, юные сир-тя кинулись к воде, а Митаюки-нэ повернула обратно, вошла во двор, скользнула взглядом по большому чуму с крестом на остроконечной крыше, о котором еще ничего не успела узнать и… Увидела на углу старую Нине-пухуця, с нечесанными седыми волосами, сгорбленную, в обгоревших лохмотьях…
Злая ведьма, несущая смерть, оглянулась на крик, прищурилась, прямо на глазах превращаясь в юную белокожую дикарку, а потом торопливо ушла за чум.
Митаюки-нэ ощутила боль в плече, осеклась… И поняла, что кричала именно она. Ударивший пленницу дикарь что-то громко сказал, размахивая руками, толкнул еще раз – но тут подбежала Устинья, сама рыкнула на воина, обняла девушку за плечо и повела с собой.
– Здесь черная шаманка! – горячо сказала Митаюки. – Она поклоняется богу смерти. Она вас всех убьет!
Устинья, не понимая ни слова, кивала и отвечала какими-то утешениями. Подвела пленницу к месту рубки дров, выбрала из кучи две больших деревянных пластины, повернула к котлу, возле которого уже начался пир, выковыряла из парящего супа пару крупных рыбин, разложила по деревяшкам, протянула одну девушке:
– Ешь.
– Ешь? – всхлипнув, Митаюка жестом показала, как переправляет рыбу в рот.
– Да-да, правильно. Ешь, ем, есть… Кушать.
– Кушать… – еще раз вздохнула пленница и принялась за еду.
Съев первую рыбину, Митаюки-нэ сходила за второй – и никто не попытался ее остановить. Дикари отнеслись к желанию пленницы наесться до отвала с таким спокойствием, словно к равной, одной из своих. У юной шаманки стало складываться впечатление, что они вообще не знали о существовании рабов и рабынь, слуг и знати, слаборазвитых воинах и могучих вождях. Для них равны были все – и тот, кто командовал их племенем, и жалкие существа, еще вчера захваченные в набеге. Равны и свободны – а потому сторожить пленниц они и не собирались.
Слаборазвитые дикари, не тронутые знанием! Понятно, почему все они были воинами – низшей кастой людей в народе сир-тя. Они не знали, что есть те, кто от рождения может быть умнее, сильнее и разумнее и потому обречен не подчиняться, а править!
По примеру прочих дикарей Митаюки бросила грязную дощечку в огонь. Однако поступить так же с руками было невозможно, и она отправилась к реке.
Текучая вода быстро смыла липкий, как смола, рыбий жир, стоило потереть ладони руками. Помыв руки и ополоснув лицо, девушка напилась, пригладила упругие волосы, попыталась хоть как-то расчесать их пальцами, раз уж гребень пропал. На пути к острогу поймала на себе восхищенные взгляды трех молодых дикарей, идущих навстречу, и сердце затрепыхалось, ибо в ее положении небесная красота была проклятием, а не наградой.
Так и есть – широко ухмыляясь, парни жестом позвали ее за собой.
Удел пленниц – смирение. Даже понимая, что с ней станут делать, Митаюки все равно улыбнулась в ответ, пошла, куда указали, остановилась возле сваленного в кучу валежника в стороне от натоптанной дорожки. Парни трогали ее, оглаживали, целовали шею, плечи, потянули вверх кухлянку. Юная шаманка не сопротивлялась – все равно бесполезно. И даже обняла за шею дикаря, который первым начал ее ласкать, покорно опустилась на подстеленную одежду, развела колени, позволяя насильнику подобраться к лону, вскрикнула и нежно погладила его по плечу, когда ощутила в себе чужую плоть.
По девичьему телу скользили сразу несколько рук, трогая соски и бедра, оглаживая колени и плечи, ее касались сразу много губ, целуя губы и бедра, ладони и лицо – и она, как могла, отвечала, опасаясь разозлить своих часто меняющихся хозяев, что никак не могли насытиться своею властью.
Наконец все закончилось. Дикари, посмеиваясь и переговариваясь, ушли, оставив жертву лежать возле валежника. Немного придя в себя, Митаюки-нэ поднялась и, не одеваясь, побрела к реке, по пояс вошла в воду, присела, омываясь от налипшей на тело грязи, от следов прикосновений и насилия, и выбралась обратно на сушу, лишь когда совсем продрогла. Одеваясь, она заметила бредущую к воротам острога парочку. Девицу в малице, которую она поначалу приняла за сир-тя. По их чувствам было легко догадаться, чем они занимались в стороне от людских глаз. Но они возвращались – вместе! И шли – держась за руки! Они были парой, в которой каждый из двоих выбрал другого, чтобы быть вместе.
Выходит, в обычае дикарей тоже существовали семьи. Пленниц насиловали кто хотел, когда и как хотел только потому, что они были ничейными, сами по себе…
В задумчивости прикусив губу, Митаюки добрела до костра и вздрогнула: Устинья сидела на бревне бок о бок с круглолицым пареньком, очень похожим на сир-тя, прижавшись к нему плечом и склонив голову навстречу его голове. Они о чем-то перешептывались, улыбались друг для друга – и только слепой не догадался бы, что они тоже были парой!
– Ты из нашего рода, шаман? – с надеждой спросила мальчика Митаюки.
Паренек вскинул голову, энергично помотал ею:
– Нет. Я хант из рода Ыттыргына, с Ас-реки. А ты сыр-тя, людоубийца!
Чуть не впервые за время своего пленения юная шаманка ощутила к себе ненависть. Но все же спросила:
– Ты понимаешь наш язык?
– Мало-мало. Он похож.
На что похож, Митаюки спрашивать не стала, дабы не услышать новые оскорбления. А паренек поднялся, потянул Устинью, скомандовал:
– Сбирайтесь! И вы, людоубийцы сир-тя, тоже!
– Хочешь нас убить?
– Умирать нет. Ягоды да. Корень, трава, гриб.
Больше из его эмоций, чем из слов, Митаюки поняла, что женщины отправляются собирать ягоды, грибы и всякие пряности. С уловами у дикарей, видно, было хорошо – но просто наедаться досыта им было мало. Хотели не пресную рыбу кушать, а с приправами.
– Корзина? – спросила юная шаманка, обращаясь уже к Устинье.
– Корзинки, туески дадим, наплели, – кивнула та. – Хотя, мыслю, надобно еще наделать. Женских рук в остроге вон как прибавилось.
Впрочем, из всей ее речи Митаюки поняла только одно слово.
За травами и ягодами пленницы и прочие женщины острога отправились по берегу вдоль моря. Нужные места, богатые кореньями и грибами, издалека выбирал своим опытным взором хант, иногда указывая, что именно брать можно, а чего следует остерегаться. Чуть в стороне шагали с копьями наготове несколько воинов. Юная шаманка уже поняла, что стерегут не пленниц, дабы не разбежались, а охраняют всех женщин от появления опасных зверей, каковых на окраине мира водилось в достатке.
Дикарские воины выглядели совсем не так, как мужчины сир-тя. Они не были столь красивы, ухоженны, не играли мышцами, не привлекали внимания осанкой и статностью. Они походили на двуногих клыкастых волчатников, постоянно остро приглядывающихся к миру вокруг, постоянно готовых кинуться в драку, вцепиться зубами, драть лапами, грызть любого врага до победы – или до своей смерти, не сражаясь наполовину и не зная об отступлении. Они и пахли иначе – не гордостью и величием, а хищностью, азартом и голодом. Они были уродливы, но… Но они излучали дикую природную силу.
Вот и сейчас – воины находились в напряжении, они высматривали и прислушивались, мгновенно реагируя на любой шорох. Если воины сир-тя красовались, то эти выглядывали сами. И горе тому, кого они заметят! Они забыли даже о близости легкодоступных женщин. Митаюки успела убедиться в похотливости дикарей – но взяв в руки оружие, эти самцы обращались в совершенно других существ, забывших обо всем, кроме возможности вцепиться во врага.
Старшим из трех, отдающим приказы, оказался тот самый бородач с серьгой в ухе, что лишил Митаюки девственности. Тот, что накрыл ее своей накидкой, когда она замерзла. Зрелый муж, крепкий, сильный, здоровый. Не сир-тя, конечно… Страшный, вонючий, бледный, как мясная гусеница, и обросший по лицу шерстью. Но было в нем что-то от башни острога. Ударь такого со всей силы – вреда не причинишь, а сам расшибешься.
На глаза девушки попался маралов корень, похожий на бурьян, но без колючек. Она опустилась на колено, словно собирая вокруг него красную морошку, прихватила стебель у корня, выдернула, положила, вполглаза глянула на остальных девушек, мелко потрясла растением, стряхивая с корня землю, и быстро сунула за пазуху. Вскоре на ее пути попалась и душица. А уж найти клевер труда не составляло. Нужно-то и было всего пять темно-розовых головок.
Когда все они с полными корзинами вернулись в острог, Митаюки отдала свою емкость с ягодами Устинье и тут же убежала, пока ничего не поручили. Выбрав на месте рубки деревьев, среди щепы, обрезков и обрубков, пару кусков бересты, юная шаманка убежала с ними к морю. Достав маралов корень, хорошенько промыла в морской воде, мелко порезала, добавила душицы и клевера, все сложила в свернутую кульком бересту.
Обойдя острог вдоль берега, девушка зачерпнула пресной воды из реки, вернулась через ворота, подобралась к дальнему очагу и, зажав кулек между двумя поленьями, придвинула его поближе к жару. Береста тонкая, и вода в кулечке закипает всегда раньше, нежели успевают полыхнуть дровины – не один раз еще дома проверено.
Пока кулек закипал, из второго берестяного куска, обрезав сколотым камнем неровные края, она сложила стаканчик, загнула края со всех сторон и скрепила их слегка надрезанной щепой. В него юная шаманка и слила густой отвар, придерживая щепочкой гущу, чтобы не проскочила.
Заваривать травы – не самый хороший способ для снадобий, делать настойку надежнее. Но ждать, пока травы отдадут свою силу в холодную воду, у Митаюки не было времени. Пришлось делать наспех – но добавлять трав побольше, дабы зелье вышло действенным.
Ее стараниям никто не мешал. Над острогом сгустились сумерки, все работы прекратились, дикари собрались возле больших костров, на которых жарились какие-то туши. Что-то пили, переговаривались, смеялись, иногда пробовали петь. Отдыхали…
Пленница, стараясь быть тихой и незаметной, скользнула к воинам, протиснулась меж ними за спину бородачу с серьгой, лизнула свою ладонь и, даже не останавливаясь, мимоходом провела ею по его плечам – тут же ушла дальше, пока никто ничего не заподозрил. Опять вернулась к дальнему костру, в свете огня осмотрела пальцы. Разумеется, на них осталось несколько волосков. У людей всегда выпадают волосы, прилипая к одежде, и если хочешь делать наговор на плоть – добыть несколько волос с плеча проще всего.
Свой волос Митаюки тоже не выдергивала, а сняла с кухлянки, скрутила вместе с дикарским, нашептывая заговор на связывание плоти, быстро провела рукой над огнем. Сама не обожглась – а тонкие волосы опалились. Растерев их, шаманка бросила пепельную пыль в зелье, размешала. Уколола край пальца, уронила несколько капель крови, продолжая напевно призывать ночную богиню и лисицу-праматерь, дарующую плодородие. Растерла и опустила в стаканчик несколько утаенных ягод, сделала пару глотков.
Зелье пахло медом, имея чуть горьковатый, слабо-ореховый вкус. Похоже, все правильно… Если старая шаманка, учившая их травам и заговорам, сама ничего не напутала.
Митаюки мигом отогнала мысль об ошибке – она могла слишком дорого обойтись. Взяла стаканчик и опять направилась к веселящимся дикарям, рассевшимся на бревнах у огня и уже начавшим срезать с туши прожаренные куски мяса. Пройдя перед костром, девушка опустилась перед бородачом с серьгой на колени и с поклоном, двумя руками, протянула ему стаканчик:
– Выпей!
Понять юную шаманку воин, конечно же, не мог, но Митаюки использовала все свои силы, все свое умение повелевать другими живыми существами, все свои способности. Собрала их и ударила всем вместе в жертву одним-единственным приказом: «Выпей!!!»
Увидев пленницу, почтительно склонившуюся перед Серьгой, протягивая ему берестяной корец с каким-то питьем, казаки дружно расхохотались:
– Эк она к тебе прониклась, Матвей! Чем ты ее так пронял, что невольница сама, ровно кошка, ластится? Вестимо, Матвей, твой уд крепче всех прочих оказался, коли токмо его и запомнила! Ишь, как выделяет – сама питье подносит, на коленях стоит! А смотрит, смотрит как! Ровно пес преданный! Да, Матвей… плоть твоя, видать, бабам разум начисто отшибает! Удал ты, казак, удал! С одного раза девку сломал! Сама прибегает, да еще срама просит!
Под общее одобрительное подначивание Серьга хмыкнул, отер усы, взял берестяную посудинку из рук полонянки, чуть принюхался, неторопливо выпил, причмокнул губами:
– Вкусно варит девка. На сбитень похоже…
Митаюки, бормотавшая закрепляющие заговоры все время, пока дикарь пил, выхватила опустевшую посудину из рук воина и швырнула в огонь, дабы невыпитые капли не попали в чужие уста.
– Девка-то красава какая, – поднялся со своего места Семенко Волк. – Ну-ка, подь сюда, я тебя тоже оприходую. Может статься, мой уд тебе слаще матвеевского приглянется!
– Ша, охолонь! – вдруг резко осадил его Серьга, привлек невольницу к себе, посадил на колено. – На меня она глаз положила. Неча теперь руки тянуть. Моей будет.
– Ты чего, Матвей? – изумился Волк. – То ж не жена твоя, а полонянка, добыча общая! Чего к себе общее добро тянешь? Я тоже побаловаться с бабой мягкой да тепленькой хочу!
– Пока не жена. Но может, еще станет. Приглянулась она мне, понял? По сердцу пришлась!
– Мне тоже приглянулась, что с того?! Побаловал, дай другому развлечься!
– Ш-ша, оба заткнитесь! – негромко, но внушительно вмешался в спор Силантий Андреев, сидевший возле воинов своей десятки. – Вы мне тут еще свару из-за бабы затейте! Тебе, Матвей, негоже с сотоварищами лаяться! Вороги наши за стенами острога сидят, а не здесь. Меж собой казакам держаться надобно крепко! А ты, Семенко? Тебе других невольниц мало похоть тешить, коли уж одна сотоварищу особо приглянулась? Вона, аж две башни набралось! Иди, хоть по два раза каждую оприходуй, пока не свалишься! Что добро общее у Матвея осело, о том, коли хочешь, на дуване напомни, когда добычу делить станем. А уж коли вовсе невтерпеж – круг созывай, товариществу за обиду челом бей! Станешь круг из-за бабы скликать, Семенко?
– Вот еще, круг… – поморщившись, отмахнулся Волк. – Что с девки за обида? Их таких тут еще с десяток бегает. – Он задумчиво подергал себя за бороду и стал выбираться через бревна: – И то верно, пойду заловлю одну-другую. Чегой-то захотелось и своего парня на прочность испытать.
Казаки засмеялись, еще несколько тоже поднялись со своих мест. Вестимо, испытали похожее желание.
Митаюки сидела у бородача на ноге, привалившись к его плечу, полуобнимая, по губам ее гуляла слабая презрительная улыбка, в глазах кроваво отражался свет костра. Она пока не понимала слов, но поведение дикаря ясно показывало, что он вступился за нее, не отдал. Значит, зелье подействовало.
Разумеется, за это покровительство ей еще придется много и щедро заплатить. Возможно – платить всю оставшуюся жизнь. Но лучше отдаваться ради покровительства одному, нежели принадлежать всем и просто так.
Конечно же, вечером дикарь с удовольствием воспользовался своей властью – напористо и прямолинейно, получил свое и вытянулся рядом, по-хозяйски накрыв девушку рукой и прижав к себе. Так же просто попользовал и утром – однако не ушел, бросив, словно игрушку, помог спуститься, отвел к еле тлеющему костру, где они вместе подкрепились оставшимся с вечера горячим мясом. После чего, похлопав Митаюки по плечу, бородач поднялся, сунул за пояс топор и вместе с двумя десятками других дикарей отправился за ворота. Как поняла пленница – рубить лес. Дикари постоянно рубили лес, достраивая и укрепляя свой острог, а заодно – заготавливая огромное количество дров, что выкладывались вдоль одной из стен высокой поленницей.
Оставшись одна, Митаюки покрутилась по двору, нашла Устинью, с готовностью спросила:
– Чистим рыбу?
– Рыбаки еще не вернулись, – ответила девушка.
Митаюки вопросительно вскинула брови. Дикарка задумалась, потом попыталась объяснить, показав виляющую ладонь:
– Рыба… Рыбак… – Она стремительно опустила руку вниз, схватила что-то невидимое, выдернула, показывая, как трепыхается рука. – Рыбаки… ушли. – И она продемонстрировала шаги пальцами по руке.
– Рыбаки ушли… Рыба, корзина… на двор в острог? – произнесла Митаюки.
– Правильно. Как наловят бреднем, принесут во двор в острог.
– Принесут… – Устинья подняла что-то невидимое, понесла. – Нести.
– Идти… – пальцами показала настойчивая шаманка, а потом повиляла ладонью, подражая дикарке. Вскинула брови.
– Плыть, – поняла ее вопрос Устинья. – Это называется плыть. А вот это… – Она подскочила, – это прыгать. А это, – она подобрала и метнула в костер небольшой сучок, – это называется кидать. Смотри: подобрала, кинула.
– Идти, подобрала, кинула, – терпеливо повторила ее действия и слова юная шаманка.
– Отлично! Ты просто умница.
– Я Митаюки, ты Устинья, а это… – Девушка огладила несуществующую бороду, потом подергала себя за мочку уха.
– А-а-а! – рассмеявшись, погрозила ей пальцем дикарка. – Матвей Серьга! Вчера весь острог пересказывал, как ты к нему под бочок пристроилась.
– Матвейсерьга?
– Матвей, – опустила одну ладонь Устинья и после некоторой задержки опустила вторую: – Серьга. Серьга Матвей. Или просто Матвей. Или просто Серьга.
Митаюки внимательно слушала, вникая в эмоции и интонации, улавливая смысл и главных слов, и их окружения. То, что ее бородач имел два имени, она поняла. Но не поняла, какое из них главное и почему два, что они могли означать? Когда какое из имен использовать? Однако спросить об этом шаманка была не в силах, а потому перешла к вопросам попроще:
– Пристроилась?
Занятия длились до тех пор, пока с главной башни не крикнули о возвращении рыбаков. Несколько дикарок вместе с Митаюки отправились к реке, приняли выгруженные на берег тяжелые корзины и потащили их к морю – чистить.
Юная шаманка, старательно работая, постоянно пыталась разговаривать, неизменно вызывая у дикарок смех. Но смеялись девушки беззлобно, а главное – ее поправляли. И постепенно фразы пленницы становились все более и более связными.
К обеду лесорубы вернулись в острог и стали жадно отъедаться белой рассыпчатой рыбой, запивая ее горячим ягодным отваром. Наевшись, они довольно хлопали себя по животу, потягивались. Иные тут же пристраивались поспать на солнышке, другие отлучались по каким-то своим делам.
Митаюки, издали приглядывая за своим дикарем, дождалась, пока он поест, потом окликнула:
– Матвей! Пойдем со мной.
– Куда? – вскинул голову бородач. – Ты чего задумала, невольница?
– Мое имя Митаюки-нэ! Пойдем, не бойся.
– Ты говоришь по-русски? – изумился, поднимаясь, бородач.
– Мала-мала. – Юная шаманка показала чуть разведенные пальцы и взяла его за руку, повела за собой.
Место на берегу моря она присмотрела еще утром – за двумя крупными валунами, закрывающими от башен груду давно высохших на берегу водорослей. Утянув туда дикаря, она стянула через голову тунику, бросила поверх травы, чуть постояла, позволяя воину насладиться красотой обнаженного тела. Вожделение, какового лишь несколько мгновений назад не ощущалось вовсе, стало стремительно наполнять чувства дикаря. Он расстегнул пояс, потянулся к девушке. Шаманка не противилась грубым ласкам и, пользуясь возможностью, стянула с Матвея рубаху, стала оглаживать ладонями покрытую шрамами грудь. Штаны дикарь стянул сам и – слава Хэбидяхо-Ерву – снять сапоги не поленился, после чего навалился на девушку.
Митаюки послушно стерпела издевательство, а когда воин перестал буйствовать в ее лоне – придержала его, дабы не вскочил и не убежал, направила его желания на необходимость отдохнуть, расслабиться. Дикарь послушно откинулся на спину, переводя дух, и юная шаманка получила возможность прижаться щекой к его плечу, погладить ладонью грудь, словно выражая свою благодарность.
Чуть выждав, дабы воин набрался сил, Митаюки, не переставая гладить Матвея и как бы продолжая свои благодарные ласки, поднялась и села на его бедра. Подавляя появившийся протест, наклонилась и стала целовать сильное тело, словно невзначай проведя сосками по его груди. Дикарь поддался этой нехитрой уловке, снова расслабился. Шаманка смотрела на него с нежностью, гладила, негромко приговаривая:
– Сколько же раз ты проливал кровь? Вот длинный шрам, это явно порез, но на половину тела. Эти короткие и расширенные означают, что тебя кто-то трижды проткнул. А вот все эти круглые – даже не знаю… Но, верно, Темуэде-ни не раз приезжал за тобой на своей упряжке… Только почему-то не нашел, и ты остался на земле…
Она говорила на своем языке, непонятном Матвею, а потому не особо заботилась, что именно произносит, надеясь больше на вкрадчивое звучание своего голоса, на якобы случайные прикосновения сосков к груди, животу, плечам… И очень скоро вожделение опять затопило сознание воина, а плоть его окрепла, готовая к новой схватке. И шаманка сдвинулась вниз, начиная новую близость не грубостью, а нежными прикосновениями, не отдаваясь сразу, но все же позволяя проникнуть в свое лоно.
Воин не удержался, вздыбился, прорываясь к заветной цели, – Митаюки сразу откинулась, позволяя ему сохранить свою победу, но только не подняться. Матвей чуть опустился – она стала медленно покачиваться, наклонилась вперед, опять провела сосками по его груди, но уже с полной силой, дала познать их горячность и мягкость – и тут же откинулась назад, чуть не ложась на спину, резко меняя ощущения и для себя, и для него, покачалась так и выпрямилась, опять меняя ощущения.
Грозный дикарь, стиснув зубы, скулил и вскрикивал, как попавший в капкан щенок, скреб руками песок, не зная, куда их девать, время от времени содрогаясь всем телом. Похоже, могучий воин, привыкший овладевать женщинами грубо и решительно, быстро и просто, даже не подозревал, что близость может быть столь изысканной и многогранной, сладостной и яркой. Митаюки, глядя в его глаза, победно усмехнулась, стала двигаться быстрее, притом позволяя себе еще и покачиваться, пока мужчина не взорвался, застонав и изогнувшись, едва не сбросив ее с себя, но успев поймать за бедра и с силой осадив вниз. И обмяк – словно испуская дух.
Юная шаманка позволила ему еще немного побыть частью себя, потом осторожно поднялась и вошла в море. Ледяная вода обожгла, но Митаюки все равно присела, ополаскивая все тело, омывая лицо.
Сзади подошел Матвей, взял ее руками за плечи. Девушка обернулась, запрокинула голову.
Взгляд дикаря изменился. Теперь он больше не смотрел на нее как на свою собственность. Он любовался сокровищем. Митаюки счастливо рассмеялась, взяла его за руку и повела на берег.
В ворота острога они вошли, понятно, вдвоем. Но теперь уже не она цепко держалась за покровителя, а он сам обнимал ее за плечо и крепко прижимал к себе.
Обед уже подходил к концу, дикари собирались на работу. Матвей забрал свой топор, крепко поцеловал шаманку в губы и отправился вслед за товарищами. Девушка до ворот провожала его взглядом – и воин тоже оглянулся раза три, неизменно улыбаясь.
– Что случилось, Митаюки-нэ? – изумленно спросила подруга, глядя на это преображение.
– Я дала ему приворотное зелье, – спокойно призналась юная шаманка, благо в остроге их речь все равно никто не понимал.
– Ты обезумела, Ми?! – охнула Тертятко-нэ. – Как ты могла? Это же дикари, людоеды, безродное племя! Они убивали наших воинов, они насиловали нас самих! Этот бородач осквернил твое лоно, неужели ты забыла?!
– Помню, – спокойно ответила шаманка. – И дикарь расплатится за это сполна. Раз осквернил, то пусть теперь кормит и содержит.
– Вот как… – понизила голос подруга. – Выходит, вот ты так порешила…
– Мы – сир-тя, носители древней мудрости, – скривилась в усмешке Митаюки. – А они – всего лишь жалкие окраинные дикари. Мы должны пользоваться ими, повелевать, а не сетовать на свою долю.
– Вот как… – повторилась Тертятко-нэ. – А наши все… Воспитанницы… Они задумали бежать. Дикари глупы и совсем за нами не следят. Девицы украдут ночью еду, и утром можно будет уйти.
– Глупость, – покачала головой родовитая шаманка. – Никто не дойдет. Да и куда возвращаться? Мы больше не воспитанницы Дома Девичества, но мы и не жены. Чьих детей мы родим? Кто примет их, кто примет нас?
– Родители… – неуверенно ответила Тертятко-нэ.
– Родители, – согласно кивнула Митаюки. – В их чумах свой век и скоротаем, у темной тенистой стены, скрываясь от глаз и ожидая смерти.
– А здесь нас будут насиловать, пока не обезобразимся, а потом съедят! – воскликнула подруга.
– Ты этому все еще веришь? – удивилась Митаюки.
– Я хочу домой, Ми, – жалобно всхлипнула Тертятко-нэ. – Хочу к маме!
– И я, – призналась шаманка.
– Митаюки! – окликнула девушку от костра Устинья. – Идите сюда!
Шаманка взяла Тертятко-нэ, подвела к дикарке, сразу спросила:
– Сюда?
– Сюда, – указала на себя Устинья. – Туда… – махнула она рукой, а потом снова указала на себя: – Сюда.
– Туда, сюда… – повторила новые слова Митаюки.
– А, потом, – отмахнулась дикарка, взяла за руку Тертятко-нэ и повела к одному из стоящих во дворе домов.
Затем женщины все вместе – на этот раз без круглолицего юного ханта – отправились за острог на вырубку, собирать бересту и лыко. Вернувшись с тяжелыми охапками, сели в круг плести корзины и полотно. Вернее, дикарки прибрали себе бересту, а лыко подсунули пленницам. Ну да все едино – работа-то привычная.
Когда стемнело и вернувшиеся воины привычно расселись у костра, Митаюки-нэ опять пристроилась рядом с Матвеем, прижимаясь плечом к его боку. Вместе с ним перекусила, вместе с ним и ушла в башню ночевать.
Шаманка знала, чего захочет ее дикарь, – повторения испытанного на берегу наслаждения. Девушка, конечно же, не стала перечить, усевшись на него сверху, но каждый раз, когда другие воины передвигались или когда от их грубых ласок вскрикивали пленницы, – дергалась, крутила головой, останавливалась. Снова начинала свою игру – и снова сбивалась из-за шумных соседей.
Разумеется, свое удовлетворение воин получил… Но совсем не то, какого так желал.
Та же неприятность с постоянно мешающими соседями случилась и утром.
Матвей Серьга ушел недовольный. Митаюки-нэ крутилась возле дикаря, ластясь и всячески выражая свое сожаление, но тот только отмахивался.
В обед и вечером ее воин ходил от одного одноплеменника к другому, о чем-то уговаривался, просил, даже, кажется, ругался. И когда они пошли на ночлег в этот раз, не дал ей остановиться во втором чуме, толкнув выше. Там, под крышей, верхний чум оказался разделен надвое лыковым полотнищем – одним из тех, что сама же Митаюки и сплела. С одной стороны расположилась парочка, которую шаманка видела в прошлый раз, а на другую половину Матвей провел ее и указал на брошенный на пол отрез из толстой сыромятной кожи.
Теперь они могли остаться наедине, вдвоем.
Разумеется, в этот раз дикарь получил все, чего желал, и даже немножко больше. А когда он затих, весь распластавшийся и счастливый, Митаюки приподнялась на локте, задумчиво водя кончиком пальца по бесчисленным шрамам воина.
Она томилась в плену только пятый день. Однако у нее уже появился свой мужчина, свой чум и кое-какое уважение. Ведь она – сир-тя, а это – всего лишь жалкие окраинные дикари. Придет весна, и к тому времени она не просто освоится в здешнем племени. Она станет для дикарей богиней!

Глава 3
Зима 1583 г. П-ов Ямал

Искус и вера 

В избе атамана народу собралось изрядно: отец Амвросий, десятник Силантий Андреев, немец, Маюни, двое кормчих. Сам Иван Егоров сидел за столом на высоком чурбаке, остальные расселись на сбитых вдоль стен широких топчанах. Все внимательно смотрели на светлобородого Кольшу Огнева, отчаянно зевающего и постоянно одергивающего синий кафтан.
– Да не томи, сказывай! – потребовал воевода.
– Пошел я, стало быть, как велено, вдоль берега на север, – начал свой рассказ кормчий. – Погода выдалась добрая, сразу по выходу парус поставили. С ним ходко получилось мчаться, полста верст за день делали только так! Чего видели? От нас в двадцати верстах река большая будет, а еще в пятнадцати – еще одна. А малых ручьев и речушек и вовсе без счета, земли тут водные. Видели мы поселения люда этого… Страшного и мохнатого… Как их?
– Менквы, – подсказал Маюни.
– Во, они самые! – обрадовался кормчий, продолжил: – Ты, атаман, высаживаться не велел, токмо быстро дозором сходить. Посему мы ни реки не смотрели, ни мохнатых не трогали, мимо проплыли.
– Добре, – кивнул Егоров.
– На второй день еще реку заметили, а опосля берег к закату отвернул. Мы вдоль него пошли, но холодело быстро, и ужо к ночи мы в лед сплошной уперлись. Около него переночевали, а опосля уже вдоль него к югу двинулись. Но прорех не встретили, лед сплошной, толстый. С локоть, а то и два. Полста верст мы отсчитали да на восток и повернули. Посему и обернулись так быстро, атаман, ты уж не гневайся. Зима ныне. Весной, мыслю, лед сходить станет, дальше землю разведать получится…
– Да, други, зима ныне, – согласно кивнул Иван Егоров. – Мы тут возле солнца бесовского пригрелись, забыли совсем. А зима наступает. Как бы до самого острога лед вскорости не добрался. Селений по морю не видно, а вглубь земли дозоры отправлять опасно. А ну, прихватит устье, и не выберутся обратно казаки?
– Не дети малые казаки, не пропадут! – громко ответил крепко сбитый Кондрат Чугреев, пригладив окладистую бороду. – Вода схватится – пешими дойдут. Снаряжать дозоры надобно, воевода, города языческие искать! Вона, какие истуканы с каждого града перепадают. Знамо, можно и постараться!
– Верно, верно! – поддержали его и остальные воины. – Дальние вылазки надобно готовить, селения искать. Здесь не Русь. Зимы, вестимо, и вовсе может не случиться! Чего зазря ждать?
– Ладно, казаки, будем готовить вылазки, – прикусив губу, согласно кивнул Егоров. – Молодец, Огнев, отдыхай.
Кормчие и десятники поднялись, двинулись к дверям. Штраубе и священник подзадержались.
– Ты забываешь, сын мой, что долг наш есть принести слово христово в умы сих обитателей диких, капища языческие разрушить и кресты над поверженными идолами водрузить? – с упреком вопросил священник. – Не вижу ныне рвения в деяниях и помыслах твоих, воевода!
– И то верно, друже, – кивнул немец. – Вона, как ловко о прошлом разе набег ватаге нашей удался! Ныне, почитай, у нас по два фунта злата на каждого казака приходится. Еще пара таких вылазок, атаман, и, клянусь святой Бригитой, каждый ратник наш богатством с герцогами германскими сравнится, а ты, друг мой, любого короля за пояс заткнешь! Ты же, смотрю, и вправду осторожен, ровно суслик перед спячкой. Дозоры токмо для отговорки рассылаешь, по рекам и вовсе никому подняться не даешь. Как мы новые капища найдем, коли в остроге безвылазно сидеть станем, ровно медведь в берлоге?
– Тревожно мне, Ганс, – покачал головой Егоров. – Да, город дикарский разорили мы успешно. По уму, за такой разбой преследовать нас должны сир-тя со всей рьяностью, сокровища свои, баб пленных отбить пытаться или отомстить за обиды хотя бы! Дикари же не тревожат острог вовсе, будто и не случилось ничего… Но ведь сир-тя колдуны, да притом сильные, умелые, я сие на шкуре собственной испытал! Нешто убежище наше исчислить неспособны? Не верю!
– Так радуйся, сын мой, – развел руками отец Амвросий, – коли ворог столь глуп оказался. То тебе знак свыше, что делом богоугодным занимаешься.
– Ганс, когда мы ворога тревожить перестаем, разъезды мимо пропуская, лагерь ратный не обстреливая, крепости не осаждая? – спросил немца атаман. – Давай, скажи, когда неумехами прикидываемся?
– Когда Большой полк на подходе, – пожал плечами Штраубе. – Когда наступление большое готовим и ворога успокоить стремимся, дабы нежданным нападение случилось… Так ты полагаешь, язычники силы свои к острогу стягивают?
– Господь не попустит успеха воинству бесовскому! – размашисто перекрестился священник. – Обережет и сохранит воинство христово в битве…
На этих словах дверь в избу распахнулась, внутрь заскочила невысокая круглолицая дикарка в замшевых штанах и длинной кожаной робе, похожей на рыбацкую, резко выдохнула:
– Со мной ступай скорее, вождь русский! Чего покажу!
– Ты кто? – изумленно уставились на нее мужчины.
– Ирийхасава-нэ, полонянка из сир-тя. Идем скорее, улетит!
– Не помню я тебя отчего-то, девица… – заподозрил неладное священник.
Однако воевода разбираться не стал, схватил зрительную трубу, поднялся:
– Показывай!
Дикарка выскочила из дома, подняла ладонь, прикрывая глаза, недовольно цокнула языком:
– Низко опустился, отсель не видать. Надобно на башню подняться. – Девица опять устремилась вперед.
– Коли полонянка, откель речь русскую ведаешь? – громко спросил ей в спину Ганс Штраубе.
– Мы, сир-тя, умные, – полуобернувшись, ответила дикарка. – Выучила. Да не я одна. Митаюки-нэ тоже язык ваш ныне понимает.
Полонянка махнула рукой в сторону котлов, в которые женщины как раз высыпали чищеную рыбу. Мужчины стрельнули глазами, но останавливаться не стали, вслед за девицей нырнув в башню, поднялись на верхнюю боевую площадку. Ирийхасава-нэ указала рукой на точку, что медленно двигалась далеко над лесом:
– Смотри на нее, вождь.
Иван Егоров вскинул трубу и громко чертыхнулся, различив далеко-далеко крохотную фигурку верхом на летающем драконе:
– Следят! Однако… – Воевода опустил трубу. – Однако, как ты его разглядела так далеко, глазастая?
– Ближе был и выше, вождь. Заметила, – пожала плечами полонянка.
– Не было, атаман! – испуганно вскинулся караульный. – Вот те крест, не приближался! Я внимательно зрел, не отвлекался!
Воевода только отмахнулся, не слушая оправданий, ткнул пальцем в грудь девицы:
– Тут оставайся! Ганс, за мной!
Егоров побежал вниз по лестнице, тихо и четко распоряжаясь:
– Возьми людей с работы плотницкой, выкопайте яму, насколько терпения хватит, опустите всех идолов в нее. Сверху очаг сложите и впредь на нем готовьте. Только вот полонянок языческих и этих, нэнцей… В общем, всех баб со двора уберите, дабы они о сем тайнике не знали.
– Сделаю, атаман… Полагаешь, все так плохо?
– Не знаю! Однако же, коли неладно дела пойдут, не желаю с тяжестью золотой под стрелами и дубинами возиться. Не до того будет. Казакам вели впредь токмо в броне ходить, у кого имеется, в ней же и спать. Три фальконета со стругов сними и на башни поставь да порох оставшийся туда же перекинь. Ворота я сам проверю. Мыслю, укрепить еще надобно, хлипкие слишком, наскоро по первости сделали.
Наверху же священник с подозрением прищурился на девицу:
– С какой стати ты, полонянка, нам супротив сородичей своих подсобляешь?
– Ты великий шаман, о достойный муж, – поклонилась ему сир-тя, – коего не смогли одолеть чары наших колдунов. Вестимо, боги твои сильнее наших. Расскажи мне о них, великий шаман…
– Я не шаман! – гордо вскинул подбородок отец Амвросий. – Я слуга смиренный господа нашего Иисуса Христа, жизнь свою отдавшего на кресте за грехи земные наши!
– Тебя нужно звать слугой?
– Нас зовут священниками, пастырями стада Христова, отцами, – пространно ответил мужчина. – Во Христе же я Амвросием окрещен, отец Амвросий для мирян.
– Твой бог дарует тебе свое колдовство, пастырь?
– Мой бог не признает сей мерзости, прости господи! – перекрестился священник. – Нет силы, кроме божией, и любое бесовство бежит от его имени, а любые чары колдовские обращаются в прах!
– А как твой бог дарует сию защиту? – настойчиво продолжала расспросы сир-тя.
– Принятием плоти и крови Христовой, – уже не так уверенно ответил священник. – Отпущением грехов после исповеди… Раскаянием и искуплением…
– Ваш острог способен раскаяться? – Лицо полонянки вытянулось в изумлении.
– Нет, конечно, – чуть расслабившись, рассмеялся отец Амвросий. – Коли нужно ниспослать благодать божию на тварные вещи, скот, али земли или воды, то благословляем мы их именем Христовым, освящаем его именем.
– Ты хорошо освятил острог, пастырь?
Священник замялся, поскольку освятить покамест успел только церковь, и ответил:
– Он еще не достроен, дитя мое.
– Сир-тя воюет колдовством, пастырь, – напомнила девица. – Как можно оставить твердыню вашу без защиты богов пред лицом сего ворога?
– Однако же, полонянка, зело рьяна ты в борьбе супротив соплеменников своих… – удивленно покачал головой отец Амвросий. – Тебе ли учить меня, как исполнять мой долг пред небесами?
– А ведь верно девка сказывает, отче, – неожиданно вмешался в их беседу караульный. – Как же мы по сей час острог не освятили? Какая-никакая, а супротив сглаза и порчи защита. Язычники здешние, они порчу наводить умеют и глаз отводить.
Священник замялся, недовольно помял губами, но спорить с казаком не стал. Ратник ведь не баба иноземная, он о сем промахе сегодня же всей ватаге разболтает.
– Аккурат на рассвете завтра на крестный ход собирался вас созвать, – ответил отец Амвросий. – Благословим крепость нашу на долгое и прочное стояние, крестным ходом по кругу обойдем и молебен выстоим. Да пребудет с нами милость господа нашего Иисуса Христа…
Священник и казак оба с поклоном перекрестились, и отец Амвросий пошел вниз с боевой площадки.
– А ты девка ладная… – подмигнул оставшейся полонянке караульный. – И чего я тебя раньше не видел?
– На других зело засматривался, – ответила Ирийхасава-нэ, пересекла боевую площадку, выглянула вниз, проводила глазами священника, быстрым шагом идущего к храму, и взгляд ее стал хмуро-озабоченным.
В это самое время за церковью Ганс Штраубе окинул взглядом чистящих всякие корешки женщин, ткнул пальцем в круглолицую черноволосую девицу:
– Это тебя Митаюкой кличут?
– Я женщина казака Матвея Серьги, – подняла голову невольница. – Неча зариться!
– А он про это знает? – прищурился немец.
– Знает. Светелку нам на двоих отгородил. Тронешь – прогневается.
– От оно как… – Штраубе помолчал и вдруг спросил: – Сколько у тебя ног?
– Две… – удивленно ответила полонянка.
– Чего ты делаешь?
– Лук для ухи чищу.
– Море сегодня соленое?
– Оно всегда соленое.
– Ганс, а ты, часом, не приболел? – внезапно спросила Настя, атаманова жена. – Откель у тебя вопросы столь странные берутся?
– Проверял я полонянку. Она говорит по-русски не хуже меня! – удивленно развел руками немец. – В полоне всего ден десять, а ужо речь разумеет!
– Митаюки о словах правильных меня постоянно пытает, оттого много и запомнила, – объяснила Устинья. – Митаюки, когда в следующий раз вопрос глупый услышишь, отвечай: «Не видишь – лук чищу?» Али: «С утра соленым было!»
– Благодарствую, подруженька, запомню, – поклонилась в сторону девушки пленница.
– Умная, значит, шибко? – прищурился на нее немец.
– Это плохо?
– Опосля узнаем… – покачал головой Ганс Штраубе, перевел взгляд на жену воеводы: – Настена, после обеда всех женщин собери и ступайте травы собирать. Токмо всех собери, никого не оставляй, особливо местных. Охрану я выделю.
– Чего так вдруг?
– Иван твой приказал, – не стал вдаваться в подробности немец, и женщине осталось только согласно кивнуть.
Приказ казачьего атамана впервые свел вместе всех женщин, которых судьба занесла в острог на самом краю мира. Шесть белокожих, в длинных полотняных платьях, освобожденных из татарского плена еще в верховьях Оби, четырех смуглолицых и веселых девушек ненэй ненець, одетых в сапожки-торбасы, штаны и малицы из оленьих шкур. Ненэй ненець казаки отбили у менквов-людоедов уже здесь, в колдовских землях. А вот шесть таких же круглолицых и черноволосых сир-тя в торбасах и малицах из змеиной кожи они уже сами захватили в полон у здешних дикарей.
Принятые у ворот шестью казаками в кольчугах и толстых стеганках, поблескивающих железным шитьем, все женщины с корзинками и лукошками отправились собирать приправы для общего стола.
Митаюки-нэ всю дорогу с тревогой посматривала на своих подруг из Дома Девичества. Они выглядели так, словно их пожевал и выплюнул гигантский двуногий трупоед, подбирающий в лесах всякую падаль. Волосы перепутаны и сбиты в колтуны, лица жухлые и уже покрыты морщинами, груди обвисли. И они не шли – они приволакивали ноги, с тупой безнадежностью глядя только вниз, на землю. К счастью, Тертятко-нэ казалась не столь забитой, и пленница пристроилась к ней поближе:
– Куда ты пропала, Те? Второй день не вижу!
– Увечный в чуме здешнего вождя лежит, за пологом, – тихо ответила девушка. – Вся спина содрана, слаб очень, руками еле шевелит, встать не может. Корка кровавая запеклась, на рака сзади похож. Посему ему и не повернуться никак. Вот меня к нему и приставили – кормить да прибирать. Я тама, рядом, и таюсь, дабы дикари ночами не насиловали.
– Молодец, убереглась.
– Не убереглась, – мотнула головой Тертятко-нэ. – Он молодой, крепкий. Встать ужо пытается. Опасаюсь, завтра-послезавтра поднимется и пойдет. Тогда не нужна стану…
Пленница тяжко вздохнула. Митаюки предпочла промолчать.
– Послушай меня, Ми, – перешла совсем на шепот девушка. – Я тут обмыслила все то, что сказывала ты… О том, что лучше одному дикарю добром отдаваться, нежели всем по их прихоти… Свари мне зелье приворотное, Ми! Ты ведь средь наших лучшей шаманкой завсегда считалась, у тебя получится. Пока этот воин молодой из моих рук ест, я его и напою. Он не страшный, я пригляделась. Бледный, знамо. На человека не очень похож. Но уж лучше такой, чем все. Сваришь?
– Коли травы найдем, сварю, – согласилась Митаюки. – На меня ныне ужо не особо смотрят, сильно могу не таиться. Что класть нужно, помнишь? Клевер, душицу, маралов корень. Под ноги смотри. Может, первая заметишь.
Травы были местные, дикий лук, укроп и сельдерей женщины искали долго – так что все нужное воспитанницы Дома Девичества собрали без особого труда, и вечером юная шаманка устроилась возле одного из костров, заваривая приворотные травы. Делать это в берестяной коробочке дело непростое. Береста, особенно горячая, мягкая – способна смяться от любого неосторожного движения; верхние края и складки, которые не смачиваются водой, моментально загораются, стоит только зазеваться. Столь сложным делом без особой необходимости никто заниматься не станет. Зачем с трудом готовить что-то себе одному, когда рядом есть большие котлы с общей едой? В них и согреть что-то можно, и отвар горячий зачерпнуть, коли холодная речная вода не нравится. Посему Митаюки весьма удивилась, когда заметила через костер белокожую и русоволосую девушку в вышитом сарафане. Незнакомка занималась тем же, чем и она – заваривала что-то в берестяном коробце.
Ощутив ее взгляд, девушка подняла голову, и Митаюки сразу спросила:
– Ты кто?
– Я казачка, именем Елена, – спокойно ответила незнакомка.
– Почему я не видела тебя никогда раньше?
– Ты полонянка, сир-тя, – опустила взгляд казачка. – Ты не должна задавать вопросов своим победителям.
Юная шаманка сжала губы, вернулась к отвару, нашептывая заклинания… И вдруг услышала, словно эхом, точно такие же слова с той стороны костра!
– Кто ты, Елена?! – повысила голос Митаюки.
– Будешь кричать, на тебя станут смотреть дикари, – ответила казачка. – Я белая, меня не тронут. Сперва захотят узнать, чем занимаешься ты.
– Кто ты? – теперь уже тише спросила девушка.
– Тебе не нужна я. Тебе нужен волос, – с легкой усмешкой ответила Елена. – Я свои уже скрутила.
Она вскинула левую ладонь, что-то показывая, провела ею над пламенем, растерла, высыпала в отвар, продолжая нашептывания, поднялась:
– Не ходи за мной, Митаюки-нэ. Накличешь беду, – предупредила казачка.
– Ты знаешь мое имя?!
– Иди за тем, что нужно тебе, – посоветовала Елена, – и оставь мне то, что нужно мне. И тогда в твоей жизни станет немножко меньше горя, а в моей немножко больше добра.
– Ты?! – внезапно осенило юную шаманку, но она вовремя осеклась, дабы лишнее прозвучавшее слово не оборвало ей жизнь.
– Умница, – похвалила девушку казачка и отправилась к церквушке.
– Мы все умрем… – сглотнув, прошептала себе под нос Митаюки-нэ, однако сделать что-либо не посмела. Оставила все как есть, поднявшись и повернув к дому атамана, к Тертятко-нэ, за кровью и волосками.
В церкви в это время было тихо и сумрачно. Три сальные свечи, потрескивая, сгорали перед крестом и двумя иконами на стенах. Казаки уже отстояли вечерню и ныне пировали у костров. В маленьком храме остались лишь священник и его помощник, юный Афоня по кличке Прости Господи. Отец Амвросий стоял на коленях перед распятием, паренек прибирался, пряча в сундучок дорогие бронзовые подсвечники, оловянный кубок и вино для причастия. Он-то и заметил круглолицую язычницу, что осторожно скользнула в церковь, тихо притворив за собою дверь.
– Тебе чего, самоедка? – поднялся Афоня.
– Я к пастырю, – ответила дикарка, подступила, положила ладонь ему на лоб. Прости Господи зевнул, сел на сундук, откинулся на стену, зевнул еще раз и закрыл глаза.
Язычница прокралась дальше, остановилась за спиной священника, потянула носом воздух и тихо спросила:
– Я обидела тебя, слуга великого бога?
Отец Амвросий, отвесив еще поклон, перекрестился, поднялся, повернулся к гостье.
– Чего тебе надобно, язычница? – сурово нахмурился он.
– Я хотела всего лишь узнать побольше о твоем боге, пастырь. Прости невольную ошибку глупой дикарки. – Гостья опустилась на колени, вскинула над головой берестяной коробец: – Вот, я принесла тебе испить травяного отвара. Надеюсь, ты смилуешься и откроешь мне тайны своей веры?
– Хорошо, язычница, – смягчился священник, взял корец. Не торопясь его осушил.
– Меня зовут Ирийхасава-нэ, пастырь, – напомнила полонянка.
– Искренне ли желаешь ты приобщиться к новой вере, язычница? – спросил отец Амвросий.
– Я готова отдать все, лишь бы узнать ее, пастырь, – ответила Ирийхасава-нэ и неожиданно скинула с себя одежду.
Свечи словно выстрелили, породив яркую вспышку, священник увидел перед собой сильное, красивое юное тело. Розовые языки пламени, раскачиваясь, словно поигрывали сосками высоких грудей, пробирались между ног, гладили ровные смуглые ноги, обнимали руки и плечи, явственно бегали по ее бокам и животу… Проваливались вниз, в столь соблазнительный… треугольник…
– Изыди, развратница… – неуверенно произнес отец Амвросий, ощущая, как бешено забилось сердце, как полыхнула огнем вся кожа, от макушки до пят.
– Ради познания тайн твоего бога, великий пастырь, я согласна на все… – Ирийхасава-нэ закинула руки священнику за шею, почти касаясь губами его губ. – Совершенно на все…
Отец Амвросий попытался выдавить из себя отрицание, но от близости полонянки все его тело напряглось до остолбенения. Жуткая, невыносимая похоть захлестнула разум, до дрожи пробирая все суставы, и он даже не почувствовал, как лишился одежды, оставшись перед язычницей в одном лишь нательном кресте.
– Открой мне тайны своего бога, и можешь владеть мною безгранично… – пообещала невольница, опрокидывая его перед распятием, и священник ощутил, как чресла его словно окунаются в кипяток, но кипяток не боли, а нестерпимого, как боль, наслаждения. Наслаждения, почти забытого, оставшегося в той далекой юности, когда он еще и не подозревал, что посвятит себя служению небесам. Что отречется от земных радостей во имя Иисуса, пожертвовавшего собой…
… но мысли путались, остро-сладостными волнами скатываясь вниз, к презренной плоти, к окаянному отростку, внезапно поглотившему все помыслы, и раз за разом тело содрогалось в волнах безумной ярости, требовавшей пробиться в самую глубину той, что сидела сверху, смеясь и напевая, и волосы ее развевались, словно по ветру, глаза горели огнем, а тело переливалось алыми отблесками свечей. И он изогнулся, пронзая язычницу, разрывая, убивая ее – и взорвался сам, окончательно потеряв остатки рассудка… И лишь невероятная слабость, бросившая отца Амвросия обратно на пол, не позволила ему натворить еще каких-то безумств.
Он лежал, продолжая таять в горячем безвольном наслаждении, а чертова невольница, наклонившись вперед и все еще возлежа на нем, требовательно спросила:
– Ты откроешь мне тайны своего бога? Силу своих благословений и освящения? Поклянись, пастырь, ты передашь мне тайну своей веры?
– Передам, – пообещал священник, все еще не способный собрать воедино свои мысли и чувства и не очень понимающий, как и почему все это случилось и как теперь поступать?
– Поклянись именем бога!
– Господи Исусе, – выдохнул он.
– Тогда говори! Как вызвать твоего бога?
– Молитвой и покаянием… – Священник устало закрыл глаза.
Ирийхасава-нэ задумалась, положив ладонь ему на лоб, покачала головой:
– Ничего не понимаю… Расскажи, кто твой бог? Где он, как его искать? Как получить его силу?!
– Грязная распутница… Греховное порождение тьмы… – Все еще находясь во власти слабости, начал потихоньку приходить в себя отец Амвросий. – Как ты посмела соблазнить меня?
– Я доставила тебе удовольствие! – напомнила невольница.
– Порождение ада! Отродье Сатаны!
– Ты поклялся открыть мне тайну своей веры! – наклонившись губами к самым губам, напомнила девица. – Ты клялся именем своего бога!
– О Господи, я все еще в тебе! – задергался священник. – Какой стыд! Я отступник! Я проклят! Я буду гореть в аду!
Все эти выкрики вызвали на лице Ирийхасава-нэ немалое изумление:
– Тебе стыдно, что ты овладел пленницей?
– Похоть оказалась сильнее меня, сильнее моего служения, сильнее моей веры! Господи, прости меня грешного, ибо плоть слаба и не устояла перед искусом… – несколько раз широко перекрестился отец Амвросий. – Я искуплю, господи… Служением своим, смирением и старанием своим…
– Так ты расскажешь мне о своем боге? – уже в который раз попыталась получить ответ невольница.
– Обращать язычников и заблудших в истинную веру есть долг святой каждого христианина! – со смиренной ненавистью ответил отец Амвросий. – Ты приобщишься к основам веры, дитя мое, ибо токмо понимающим суть учения дозволено принять крещение!
– Это хорошо, – обрадовалась Ирийхасава-нэ, вновь начиная двигать бедрами. – Ты не пожалеешь о своем согласии, великий пастырь. Я обещаю это тебе. Каждый наш урок станет для тебя высшей усладой…
И вправду, сладкое удовольствие снова стало расползаться от чресел по телу. Отец Амвросий попытался возмутиться этим кощунством, но оказался слишком слаб для сопротивления, а остро-сладостные волны уже захлестывали его разум, разрывая в клочья мысли, надежды и желания, оставляя только одно, злое и ярое, непереносимое наслаждение.
Утро застало Афоню Прости Господи лежащим на сундуке. Ложе сие было не самым удобным, а потому он изрядно отлежал бока, ноги затекли, по рукам бегали холодные мурашки. Однако, на диво, выспался он отлично и ощущал себя сильным и бодрым.
Поднявшись, паренек потянулся и с изумлением увидел, что отец Амвросий все еще стоит перед распятием на коленях, отбивая земные поклоны и истово крестясь.
– Ты чего, вовсе не спал, батюшка? – тоже осенив себя знамением, спросил Афоня.
– Господь послал мне испытание, сын мой! – поднял голову священник. – И позор мне, я не выдержал искуса!
– Какое испытание?
– Вставай, отрок, у нас много дел! Мы должны подготовить молебен, распятие и образа для крестного хода и освятить воду для обрядов.
День отца Амвросия начался с того, что он обошел двор, освятив по очереди все три башни острога, а также очаги, на которых готовилась пища и варилась соль, и особо – врата крепости. Потом, после завтрака, он требовательно собрал всех казаков на благодарственный молебен Господу, открывшему рабам своим новые, богатые земли, прочитал проповедь о ниспослании казакам испытания, о необходимости принести язычникам свет истины, свет веры Христовой, и порешить богомерзкие капища – после чего воодушевленное православное воинство, распевая псалмы, обошло острог крестным ходом и вернулось в тесный храм для завершающей службы.
Отпустив казакам грехи, вольные и невольные, причастив их всех, исполнив долг свой пастыря ватаги, отец Амвросий наконец-то хоть немного успокоился душой и в спокойном уединении вознес благодарственные молитвы Всевышнему. Храм был пуст – казаки и служка ушли обедать, благо язычницы на службу не отвлекались и обычную полуденную уху все же приготовили.
Вот тут-то в часовню и скользнула круглолицая черноволосая девица в опрятной малице и высоких мягких торбасах.
Священник оглянулся, вскочил в ужасе, попятившись и прижавшись спиной к стене:
– Сгинь, сгинь, нечистая сила! Сгинь, порождение похоти!
– Я знаю твою тайну, пастырь, ты сам признался минувшей ночью. – Ирийхасава-нэ покачала головой со зловещей улыбкой. – Твой бог запрещает тебе отказывать язычникам в приобщении к твоей вере. Я язычница, и я хочу познать твоего бога, рекомого именем Иисус… – Невольница повела плечами, и ее одежды легко, словно струйки воды, стекли на пол. – Ты не вправе меня прогнать, великий пастырь. Ты обязан говорить о вере и противиться искусу…
А за стенами храма в это самое время казаки встретили приветственными криками бледного, еле переставляющего ноги Ухтымку, который вышел, наконец-то, из избы воеводы, обнимая за шею одну из невольниц сир-тя. Пожалуй даже – вися на ней, ибо ноги молодого казака слушались его покамест плохо.
– А-а, живой! Только тебя вспоминали, богатым будешь! Ну, коли встал, теперича быстро на поправку пойдешь! – приветствовали паренька ватажники. – Сюда иди, к огню садись! Как спина, мясо нарастает?
– Ух ты, дошел-таки, – со слабой улыбкой ответил раненый, с помощью пленницы усаживаясь на бревно. – Думал, свалюсь…
Девушка, сняв его руку с плеча, метнулась к котлу, набрала рыбы, принесла пареньку. Тот, тяжело отдуваясь и медленно двигая пальцами, начал есть.
– Митаюки-нэ! – позаботившись о раненом, окликнула подругу Тертятко-нэ.
– Выпил? – спросила ее юная шаманка, прижимаясь всей спиной к боку Матвея Серьги и тоже уминая крупного судака, отламывая от толстой спинки белые ломтики.
– А куда он денется? Я же его кормлю. Что дала, то и выпил.
– Наговор прочитала?
– Да, конечно… И чего делать дальше? Его, бедолагу, в своем спокойном уголке, наособицу, держали, пока ранен был. Теперь, мыслю, в общие чумы отправят, где все ночуют. Меня же там… Ну, опять…
– Ты должна наградить его близостью. Столь яркой и памятной, чтобы он тебя больше ни на одну не променял… – Митаюки с ласковостью котенка притерлась щекой к плечу Матвея, вызвав на губах бывалого воина невольную улыбку. – Ты должна пробудить в нем жадность. Приворотное зелье и жадность… Он скорее умрет, чем поделится тобой с кем-то еще.
– Но он очень слаб, Ми! Вдруг не выдержит?
– Неужели ты забыла, чему тебя учили в Доме Девичества, Тертятко? – мило улыбнулась шаманка. – Вспомни воинов. Вспомни наших красивых отважных воинов. Кто сильнее – они или трупоеды? Они – или волчатники, змеи, длинноголовы? Конечно, трупоеды и волчатники! Но у воинов есть дубины и копья. С помощью копий и палиц они легко побеждают и тех, и других. Мы, женщины, тоже рождаемся слабыми. И потому великая праматерь всех богов Неве-Хеге дала нам оружие, пользуясь которым мы способны побеждать любых врагов, добывать себе пищу и кров над головой. Оружие сие зовется мужчиной, которым женщине надлежит умело пользоваться и правильно им повелевать… – Митаюки-нэ, чуть повернувшись, опять крепко прижалась к плечу Серьги, и казак, не понимая ни слова из разговора на языке сир-тя, но ощутив нежность в голосе, обнял ее свободной рукой.
– Я помню… – виновато кивнула Тертятко-нэ.
– Приворотное зелье пробуждает его влечение. Но, чтобы овладеть мужчиной, ты должна наградить его наслаждением, к которому он станет стремиться. Выражая недовольство, делай близость сухой и скучной. Поощряя, превращай ее в безумие наслаждения. И тогда ты сможешь управлять им, словно упряжным оленем. Но без близости у тебя ничего не выйдет. Ты должна сделать это – или зелье я варила напрасно.
– Он слаб… Вдруг он умрет из-за таких усилий?
– Оглянись! Здесь десятки свободных мужчин. Возьмешь себе другого.
– Он мне нравится больше прочих, – оглянулась на паренька Тертятко. – Я почти привыкла.
– Если нравится, Те, то он должен есть из твоих рук, пить из твоего ковша и получать усладу только от твоего тела, – ответила юная шаманка. – Поэтому, когда он поест, бери его за руку и веди через малый проход к морю. Там много потаенных мест, чтобы уединиться. Если он тебе нравится, Тертятко, ты должна укротить его и приручить.
– Мне страшно, Митаюки…
– Но я не могу сделать это вместо тебя, подруга, – пожала плечами шаманка. – Иначе он станет моим слугой, а не твоим. Смотри, он уже вытирает руки. Дикари грубы и не знакомы с ласками, Тертятко. Будь нежнее, и все получится.
Полонянка кивнула, вернулась к своему раненому, закинула его руку себе на плечо, подняла и медленно повела от костра к проходу в сторону моря.
– Зябко сегодня, – поежилась юная шаманка, перейдя на русский язык.
– Звери здесь все голые, ровно ящерицы, – ответил Матвей, снял кафтан, накрыл плечи своей невольницы. – Епанчи меховой выкроить не из чего. Ну да, бог даст, разживемся…
День катился к закату – тихий на диво, безветренный и ясный. Крестный ход отнял большую его часть, а потому на работу воевода и десятники разводить сегодня никого не стали. Даже охотники в ближний лес не уходили. Только рыбаки с Маюни сплавали верши проверить, да и те вернулись с полупустыми корзинами. Долгий лов в одном и том же месте начал истощать казалось бы неисчерпаемые рыбные угодья. Самое время было строить новые ловушки.

Глава 4
Зима 1583 г. П-ов Ямал

Большая битва 

– Вставай, атаман…
Легкое прикосновение к плечу заставило воеводу Егорова поднять голову, чуть сдвинув с плеча вытертую кошму.
– Ты, Ганс? – зевнув, спросил он.
– Что случилось?! – Настя, наоборот, подтянула кошму выше на плечи.
– Спи, – махнул на нее рукой немец. – Ничего страшного… Вот токмо странное что-то… Иван, пошли, сам глянешь.
Второго приглашения атаману не требовалось. Он быстро поднялся, влез в исподнее, в шаровары, натянул сапоги, застегнул кафтан, опоясался саблей:
– Ну, показывай.
– Ныне я за старшего в карауле, – по дороге к опорной башне пояснил немец. – Ночь спокойно прошла, даже листика нигде не шелохнулось. С рассветом же… Ну, сам увидишь.
Воины полубегом поднялись на боевую площадку. Егоров кивнул скучающему в стеганом татарском халате караульному, оперся руками на ограждающие настил бревна. Смотреть было некуда: острог окружал плотный, словно молоко, белый туман, через который с трудом пробивался свет обоих утренних солнц.
– Прямо перина вспоротая округ, – развел руками Штраубе. – И что странно, друже, к острогу туман сей ближе полусотни саженей нигде не подступает. Как прошли вчера крестным ходом, так аккурат в этот путь непогода и уперлась. Ровно стена незримая его дальше не пускает.
– Вот черт! – в сердцах сплюнул воевода. – В этом тумане дикари, почитай, вплотную подступить способны, а мы их даже не увидим! За полста саженей по ним всего пяток стрел пустить успеем, а из пищали и вовсе токмо раз пальнуть!
– Подступить мало, надобно еще стену перевалить, – ответил немец. – А она на свету. Коли лестницы прислонят, с фальконетов вдоль частокола пальнем, на сем штурм и кончится.
– Сир-тя не свеи, под пули на штурм не полезут… – скрипнул зубами воевода. – Коли туман придумали, стало быть, и о стенах нечто пакостное намыслили. Поднимай казаков, пусть места занимают по росписи ратной. Фальконеты ядрами зарядить! Картечью, мыслю, бить будет не в кого…
– В набат ударить?
– Нет, то суета лишняя. Пусть без спешки люди снарядятся. И поедят. На голодное брюхо много не навоюешь.
– Коли без набата, так и сами встанут.
– Встать-то встанут… Однако упредить надобно, чтобы оружие под рукой было и броня надета.
Началось все внезапно, когда большинство казаков и женщин еще сидели возле кострищ, как всегда, завтракая остатками вечерней трапезы. Воины были в шлемах и шапках, пики, бердыши и рогатины держали рядом, за поясами у многих торчали топоры: оружие не главное, но коли сабля в теле вражеском застрянет – очень даже полезное. Поутру приближенный к атаману немец крикнул в башни, дабы готовыми к сече выходили, и потому настроение у всех было хмурое, все ожидали неладного… И дождались!
– Драконы! – чуть не подавившись куском мяса, вскинул руку к небу Кудеяр. Казаки подняли головы и увидели сразу с десяток огромных тварей с седоками на шеях. Проносясь над острогом, сир-тя опрокидывали горловинами вниз мешки, и из них серо-черными облаками сыпались вниз какие-то веревки.
Первые колдуны промахнулись, сыпанув груз на главную башню и по сторонам от нее, но замыкающие прошлись точно над кострищами, и женщины первыми завизжали, словно им прищемило пальцы:
– Змеи-и!!! Змеи, гады, гадюки!
Падая вниз, крупные твари всех видов и расцветок зло шипели, свивались и развивались узлами и в ярости кидались на все, что только оказывалось рядом, кусая не только ноги, но и бревна, котлы, холодные угли в очагах.
– А-а-а, проклятье! – Повскакивав, казаки сгоряча начали топтать тварей ногами, благо прокусить сапоги большинству гадов оказалось не по силам. Потом, спохватившись, взялись за сабли. Однако сир-тя налетали снова и снова, опустошая мешки, и разъяренных змей становилось все больше, на место одной разрубленной падали две или три. Они шлепались на землю, на плечи, на головы – тут же вцепляясь зубами в своих жертв.
Хуже всего досталось девушкам. На них не было толстых стеганок и халатов, а уж тем более – колонтарей и кольчуг. Малицы от укусов ничуть не спасали, и тонкая оленья кожа торбасов – тоже. Одной несчастной ненэй ненець сразу две змеи вцепились в щеку, еще одна повисла на руке, четвертая вцепилась в шею – и несчастная вопила, в ужасе глядя на смертоносные украшения из черно-красных полосок.
– Ус-нэ, берегись!!! – Маюни одной рукой сгреб девушку ближе к себе, вскинул над головой бубен, по которому гулко и мерно, словно дождь, застучали гады.
Матвей, ругнувшись, прижал Митаюки к себе, наклонился, накрывая своим телом, подхватил копье, быстро попятился к башне.
– На стены!!! – кричал, пытаясь перекрыть женский визг, Иван Егоров. – К бою, казаки!
Свою жену он накрыл с головой очень вовремя надетым плащом, толкнул к дому. Других русских женщин мужья тоже спасали, как могли, – кто бердышом голову и плечи им прикрывал, кто кафтан накидывал. Однако на земле змеи копошились ковром и норовили вцепиться в голые ноги.
Ввалившись в дверь башни, Серьга отпустил невольницу, побежал по лестнице наверх. Митаюки оглянулась, вскрикнула – глупая Тертятко-нэ, выбравшая вместо защитника и покровителя обузу, отчаянно пыталась вытащить на себе еле двигающего ногами паренька. Несколько змей уже упали ей на голову, скользнув по жестким и гладким черным волосам, но каким-то чудом не укусив ни за шею, ни за лицо. Юная шаманка глубоко вздохнула, выставила ладони перед собой.
– Табекось хая тюкод! – выплеснула она в ползучих тварей простейшее изгоняющее заклинание. – Табекось хая тюкод!
Слабым змеинным умишком повелевать оказалось несложно – ползучие гады стали расползаться и от ее подруги, и с пути Тертятко к башне. Выручив Те, шаманка глянула на двор – круглолицый мальчишка с бубном утянул Устинью к атаманскому дому. Стало быть, девица не пропадет. Устинью Митаюки было бы жалко. Уж очень добра и отзывчива. Не то что злобные ненэй ненець!
– Давай сюда! – Она помогла Тертятко затянуть казака в башню, поставила защитный заговор на вход и присела перед подругой, задрала на ней малицу, охнула: – Великая Неве-Хеге, да тебя раз пять куснули! Давай быстро ложись, сейчас отсосу что получится и заговор от яда прочитаю, на изгнание Хэнгу-гна…
Десятку Силантия Андреева по росписи надлежало оборонять береговую башню. Правда, в десятке его воинов ныне было всего семеро: Матвей Серьга и Кудеяр Ручеек из своих, четверо приписных с чугреевского струга да он сам. Однако же и места для боя наверху было немного: площадка семь на семь шагов, три лука да один фальконет. Копья, само собой, у каждого… Но на башне, коли до копий дошло, то, считай, тебя уже убили.
По уму, каждому из воинов надлежало оглядываться по сторонам, дабы при опасности вовремя тревогу поднять, но сейчас все смотрели только под ноги, рубя и выбрасывая все новых и новых падающих змей. Так же вели себя и казаки, вставшие с пищалями на помосты вдоль стен, и те, что караулили на других боевых площадках.
В реке качнулась вода, пошла волною, выпирая из берегов, из тумана величаво выскользнула гигантская туша травоядного ящера с длинной змеиной шеей, наклонилась к берегу и поволокла свое тяжеленное тело прямо по стругам, не то что топча их – а буквально растирая о пляжную гальку.
– Ннаа-а! – Семенко Волк повернул фальконет, ткнул запальником в отверстие. Оглушительно жахнул выстрел…
Но что могло сделать ядро с кулак размером зверю величиной с крепостную башню? Коли в голову или сердце не попасть – то только разозлить. А поди узнай, где у него сердце? Да и головку крохотную второпях не выцелить…
Махина недовольно загудела, взмахнула пятисаженным хвостом, треснув им по башне так, что та аж подпрыгнула, а казаки попадали с ног, потом им же несколько раз пришлепнула обломки стругов и двинулась дальше…
Воины поднялись на ноги – но только для того, чтобы увидеть вылетевшего из тумана зверя размером с амбар и тремя торчащими вперед бивнями-рогами, каждое длиной с рогатину, но толщиной с человека. Чудище ударилось в башню – и казаки опять покатились по полу. Вскочив – ничего не увидели.
– Заряжай! – рявкнул Ганс Штраубе, старательно, но бессмысленно вглядываясь в туман, из которого доносился нарастающий топот. – Целься!
– Куда?! – оглянулся на него Волк, и выскочивший из белизны монстр успел врезаться в башню еще до того, как он снова вернулся к оружию. Казаки повалились на пол, давя спинами шипящих змей, вскочили, тут же рухнули от нового сотрясения, снова вскочили – башня подпрыгнула, покосилась, начала заваливаться.
– Бежим!!! – в панике закричал кто-то из ратников.
Семенко, яростно рыча, вцепился в фальконет, повернул, успел выстрелить вдоль стены, попав в странное яйцеголовое чудовище, что билось головой в частокол.
Бревна трещали и раскачивались, защитники сыпались с помостов, будто осенняя листва с деревьев, в нескольких местах колья уже вывернулись или разошлись, образуя щели.
Башня внезапно застряла, растопырив бревна. Падать перестала, однако круто покосилась от середины и выше.
– Уходим! – приказал уже Штраубе, понимая, что еще удар – и укрепление рухнет.
Казаки один за другим стали нырять в люк. Только Семенко замешкался, издал жалобный стон, глядя на фальконет, скрипнул зубами – и ушел. Снимать и забирать пушечку не оставалось времени, башня проседала мелкими толчками, и после каждого натужно потрескивала ломаемая древесина.
Грохнул фальконет второй башни: трехрогий монстр споткнулся, чуть отвернул, врезался в стену и выломал в ней два соседних кола, застряв бивнями в щели между другими. Стал раскачиваться, высвобождая бивни и тем самым корежа укрепление. Лучники быстро всадили в него по дюжине стрел, но только для очистки совести. Огромное чудище причиненных ран, похоже, даже не заметило.
Между тем топот в тумане только нарастал – и еще три рогатых чудища одно за другим ударили в башню, сотрясая, раскачивая, ломая. Рядом не переставали биться с разбега в частокол «яйцеголовые».
Выстрел!
По вылетевшей из тумана махине было невозможно промахнуться – но она даже не вздрогнула, и башню опять затрясло от могучих ударов…
Казаки, бежавшие или упавшие с ломаемой стены, в растерянности стояли во дворе, главная башня над воротами заваливалась, из нее испуганно выскакивали последние защитники. Вторая высоко подпрыгивала, роняя бревна, и всем было ясно, что стоять ей осталось считаные мгновения. Ведь срубы прочно держат нагрузку сверху и удары вбок – но никак не подбрасывания, из-за которых бревна просто-напросто выкатываются из угловых пазов.
– Отступаем! – заорал воевода, поняв, что острог уже не удержать. – Уходим к морю!
В тот самый миг, когда Митаюки-нэ поднялась на боевую площадку своей башни, казаки уже бежали к церкви и избе воеводы, колотили в двери, предупреждая укрывшихся там людей:
– Бегите! Мы уходим!
– Ты куда?! – цыкнул на женщину Матвей, до белизны в пальцах сжимая свою бесполезную рогатину.
– Я умею заговаривать укусы и лечить раны, – ответила полонянка. – Пустите, внизу страшнее.
Серьга промолчал, Силантий же просто подобрал теплую накидку, лежащую для караульных, и накинул девушке на голову и на плечи – от падающих змей.
– Табекось хая тюкод… – прошептала на выдохе шаманка, отгоняя от себя опасность, выбралась наверх, отошла к внутренней стене, чтобы не мешать воинам, и вскрикнула: – Смотрите, они бегут!
– Ты на стены посмотри, дикарка, – ткнул пальцем через двор Кудеяр. – Их вот-вот поломают. Если эти чудища ворвутся, они всех просто перетопчут! Вовремя атаман спохватился, сбежать успеют…
Острог выглядел ужасающе. От главной башни остались лишь десяток венцов, груда бревен, раскиданный лапник и разбросанные кожи. Вторая башня как раз рассыпалась, вздымая облако пыли. Частокол стены местами был поломан, местами покосился, и зверье пыталось протиснуться в щели, пока еще слишком узкие для таких монстров – хотя люди или даже волчатники могли бы забежать в них без особого труда.
– А как же мы?! – крутанулась шаманка.
– Кто-то должен прикрыть отступление, – ответил ей Силантий.
Двор опустел, на нем остались лишь несколько неподвижных, безжизненных тел. Уцелевшие казаки и женщины бежали по узкой полоске суши между стенами и морем, от реки – куда-то в туман, в неизвестность.
– Матвей… – многозначительно произнес десятник.
Серьга достал из фитильницы дымящийся шнур, встал к фальконету. Остальные казаки с мрачными лицами приготовили пищали.
Беглецы миновали стену, побежали дальше вдоль моря, теперь открытые справа нападению. И оно не замедлило начаться: какие-то тени с топотом двинулись в тумане в направлении людей.
– Огонь!
Жахнул фальконет, часто и быстро грохотнули пищали. Оглушенная Митаюки зажала уши ладонями, казаки же кинулись перезаряжать оружие, и как только успели – тут же снова выстрелили вдоль берега неведомо куда. И добились своего: тени отвернули от беглецов и навалились на башню, в считаных шагах от острога обратившись в троерога и двух головников.
Не замедляя шага, словно ничего не видя перед собой, ящеры один за другим врезались в бревна сруба – защитники покатились по полу, а один из казаков даже провалился в люк. А звери отступили для нового разбега.
– Все, бежим! – разрешил Силантий.
Ратники, бросая пищали и расхватывая копья, один за другим попрыгали вниз. Митаюки тоже не заставила себя ждать.
На полпути башня содрогнулась от новых таранных ударов, бревна разошлись, внутрь хлынул яркий свет.
– Ухтымка, ты здесь? – изумленно воскликнул кто-то внизу. – Мужики, хватайте его, тащите!
– О-о, проклятье!
– Беги, не останавливайся! Бог не выдаст, свинья не съест!
Выбежав во двор одной из последних, Митаюки увидела, что звери уже вовсю хозяйничают во дворе, раскидывая рогами и бивнями венцы атаманского дома, опрокидывая набок островерхую церковь. Страх чуть отпустил, когда она поняла, что все напущенные на острог твари – травоядные. Не столько злобные и клыкастые, сколько сильные и толстокожие. Они дрались не сами – подчинялись воле сильных шаманов.
Казаки промчались под самой стеной до прохода к морю, волоча за собой стенающего раненого. Тертятко-нэ, кажется, бежала с ними. На полпути беглецов заметил старый бледнокожий трупоед, распахнул зубастую пасть, побежал за легкой добычей…
– Табекось хая тюкод!!! – наотмашь хлестнула его заклинанием шаманка, заставив в недоумении остановиться.
Заминки людям хватило как раз, чтобы вылететь за двери. Зверь, очнувшись, сунулся было следом, просунул голову – но его жирное тело в проход уже не пролезло, застряло.
– Не отставай! – оглянулся Силантий.
Матвей же просто замедлил шаг и пропустил девушку вперед, настороженно водя носом по сторонам и целясь острием копья в невидимого врага.
Короткая пробежка – и они утонули в тумане, словно растворились в белизне, не видя ничего дальше десяти саженей и, хотелось верить, сами невидимые никому.
– Надеюсь, оторвались, – выразил вслух общую надежду Кудеяр. – Куда мы теперь?
– Вдоль берега, пока своих не нагоним, – ответил ему Силантий.
Около часа беглецы двигались спокойно, никем не потревоженные, и даже начали немного успокаиваться. Однако внезапно на их пути оказалось несколько мертвых туш. Окровавленные черно-коричневые пернатые твари были размером с лошадь, имели по две ноги с длинными когтями, коротенькие, рыхло опушенные крылышки и вытянутую зубастую пасть.
– Это еще что за курица-переросток? – присев рядом с одной зверюгой, спросил Матвей. – Рана чистая, прямая и глубокая. Похоже, копьем били.
– Волчатники, – ответила Митаюки-нэ. – Самые страшные звери наших лесов. Умные и всегда голодные. Они куда хуже троерогов и трупоедов. Те сами не нападут, их гнать надобно. Эти же по своей охоте преследовать и убивать станут.
– Проклятье! – выпрямился казак.
– Они впереди, за ватагой по следу идут, – сказал Силантий. – Нам их опасаться незачем. Пошли.
Еще через час путники наткнулись на следы новой схватки: несколько обглоданных начисто скелетов, разбросанные перья, клочья кожи. И, увы, меж тушами волчатников лежал человеческий скелет.
– Загоном идут, – сообщила юная шаманка. – Гонят дичь, пока та от усталости не упадет. Когда добыча останавливается, волчатники полагают ее выдохшейся и накидываются.
Казаки не ответили, лишь ускорили шаг.
Через пару верст на пути попался еще скелет. Кто-то из раненых, похоже, не выдержал долгого быстрого перехода.
А потом, словно по мановению руки, туман оборвался, впереди открылся лысый берег, поросший лишь кустами и осокой. Слева тянулось море с белой полоской у горизонта, справа – что-то похожее на степь, тоже лишь у самого горизонта опушенную древесными кронами. Впереди, в паре верст, можно было разглядеть отступающую ватагу, за которой на почтительном расстоянии вышагивали длинноносые волчатники, время от времени расправляющие свои куцые крылышки и что-то громогласно кудахтающие.
– Точно, курицы! – подтвердил свое мнение Серьга.
– Не отпускают… – Силантий Андреев указал на небо, в котором на почтительном удалении кружили три оседланных дракона.
Ватага, видимо, заметив отставших товарищей, остановилась. «Курицы» немедленно и всей стаей ринулись на добычу. После короткой яростной схватки несколько туш упали на пляж, а ватага продолжила свой путь. Волчатники, словно забыв о них, устроили пиршество, быстро растерзав своих сотоварищей, и еще до подхода десятка Силантия продолжили погоню.
– Главное не останавливаться, – еще раз повторила Митаюки. – Пока идешь, не тронут.
– Река, – кратко ответил Андреев.
– Ты о чем, дядя Силантий? – не понял Кудеяр.
– Дозор мы вдоль берега отправляли. Через несколько верст река большая будет. Вестимо, там нас всех и сожрут.
– Немного совсем куриц-то, дядя! С полсотни всего. Отобьемся.
– В лесах здешних, мыслю, их несчитанно набрать можно. Этих побьем – колдуны крылатые новых нагонят.
– Выходит, на погибель идем? – Ручеек с надеждой оглянулся на Митаюки.
– Они не любят холода, – ответила юная шаманка. – Засыпают. Здесь уже зябко. Коли до льдов доберемся, туда даже самые сильные шаманы волчатников загнать не смогут.
– А-а-а… – приободрился молодой казак.
– Вон и река уже видна, – прищурился десятник. – Камыши по всему устью стоят. Скоро упремся…
Первой на берег реки, конечно же, вышла ватага. Поняв, что пути дальше нет, казаки развернулись, в два ряда встали плечом к плечу, спрятав раненых и женщин за спины и выставив вперед копья, словно для отражения крылатой польской конницы. Огромные курицы, растопырив крылья, ринулись вперед, напоролись на пики и отхлынули, потеряв нескольких. Чуть помедлили, подкрались осторожнее, принялись жрать погибших.
Шляхтичи, надо признать, до такого никогда не опускались.
– Если строй прорвут, – мрачно предсказал десятник, – сожрут всех. За спину заскочат, слабых загрызут сразу, а клочья строя опосля по частям задавят.
– Они ведь не люди, дядя Силантий. Не догадаются.
– А тут много ума не надо. Сбиться стаей плотнее да в одно место массой всей и вдарить.
– Ты их еще научи! – хмыкнул Матвей. – Глядишь, в сотники возьмут. Главным по курятнику будешь.
– Сами не сообразят – колдуны с драконов надоумят. Казаки не смогут стоять долго. Они и так устали изрядно. Нужно что-то придумывать.
– Не останавливаться… Главное, не останавливаться… – тихо напомнила шаманка.
Десяток Силантия Андреева добрел до ватаги – усталых беглецов волчатники и вправду словно не заметили, продолжая, рискуя шкурой, наскакивать на копейщиков.
– Не останавливаться…
Матвей покосился на свою невольницу и, пройдя по берегу мимо товарищей, вошел в реку, уперся в дно комлем ратовища, чтобы не снесло течением, стал шаг за шагом погружаться. Митаюки схватилась за его ворот и пошла следом.
Вода поднялась по торбасам, десятками раскаленных когтей вцепилась в голую кожу, дыхание свело от холода. Мороз поднимался все выше, добравшись до пояса, сведя судорогой живот. Серьга, теперь уже бочком-бочком двигался дальше. Вода поднималась все выше, захлестнув ему грудь, потом дойдя до плеч. Митаюки уже не шла, а плыла, мертвой хваткой вцепившись в одежду казака и чуть покачиваясь, словно бесчувственное бревно.
Шаг, еще шаг… Вода добралась до шеи, до подбородка, стремясь ворваться в рот. Матвей плотно сжал губы, задрал лицо, дыша носом, привстав на цыпочки. Шаг, еще шаг… Вода продолжала плескаться на губы, норовила забраться в нос. Шаг, шаг, шаг… Высокая волна залила лицо, скатилась. Еще шаг. Потом еще, упираясь в дно копьем. Шаг. Губы все еще заливало… Но глубже не стало! Еще шаг – Матвей смог опустить подбородок, хватануть воздух ртом. Еще шаг…
– Вторая шеренга, шаг назад! Поворачивай, к берегу отходи! – во всю глотку заорал воевода. – Михайло Ослоп в середину! Локтями сцепляйтесь, мужики, не то смоет. Бабам по себе пробраться дайте, раненых протащить. Напрягись, православные!
Длинной, сцепившейся локтями цепочкой казаки выстроились поперек реки, позволив девкам, хватаясь за их плечи, переплыть с берега на берег, а затем стали вытягиваться сами, один за другим. Ощетинившийся копьями строй стремительно ужимался, уходя в реку, пока наконец Иван Егоров, пугнув кончиком рогатины излишне наглого волчатника, не схватил немца за руку и последним не ушел с берега в воду. Вытянутый живой цепочкой сотоварищей, он вскоре очутился по другую сторону потока: мокрый до ушей, промерзший насквозь – но живой и невредимый.
Пернатые хищники, оставшиеся за рекой, возмущенно кудахтали и бегали туда-сюда, хлопали крыльями, а некоторые даже попытались перебраться следом. Однако их крупные туши оказались для течения легкой добычей – двух волчатников река еще с отмели унесла в море, и остальные предпочли отступить.
– Что, получили? Получили?! – восторженно закричал Кудеяр, грозя кулаком парящим вдалеке драконам. – Врешь, не возьмешь! Не по зубам вам, твари, казаки русские!
– Не залеживайтесь, замерзнете! – предупредил отдыхающих людей воевода. – Проклятье, мы же все мокрые! Подъем! Вперед, дальше идем! Пока укрытия для ночлега не найдем, не останавливаться!
Казаки, тяжело дыша, стали подниматься на ноги, медленно побрели дальше, вытянувшись в длинную колонну. Кудахтанье постепенно отдалялось, а белая полоса слева – приближалась, явственно дыша зимним холодом. Колдуны на летающих чудищах тоже держались вдалеке. Видимо, оседланные ими драконы не любили морозов.
– Чертовы твари! Когда же они от нас отвяжутся! – внезапно и зло произнес могучий Михайло Ослоп, остановившись и сплюнув в накатившуюся почти до самых сапог морскую волну.
– Много бегут, толпой, да-а… – вскинув ладонь, всмотрелся в появившихся далеко впереди новых врагов Маюни. – Большой стаей менквы не живут, да-а. Не иначе, сир-тя со всего берега в толпу согнали и супротив нас выпустили.
Навстречу отступающим казакам спешили никак не меньше сотни тупых здешних зверолюдей – куда более сильных, широкоплечих и кряжистых, нежели остяки или русские, с крепкими костяками и бугристыми мышцами, с толстыми черепами и тяжеленными кулаками. Этих слабоумных тварей сир-тя часто использовали и как слуг в своих селениях, и как воинов, напуская их на замеченные вблизи колдовского мира кочевья ненэй ненець, на чужих охотников или лодки. По счастью, оружия страшнее камней менквы не знали, больше полагаясь на зубы, нежели на кулаки.
– Привал, казаки, чуток отдохнем, – распорядился Иван Егоров. – Пусть они малость запыхаются, а мы силы наберемся.
Мужчины уселись прямо на песок, глядя на нового врага. Здешние менквы были высокими, почти на голову выше людей, все одеты в шкуры – вестимо, тоже мерзли при здешней погоде. Самцы и самки вперемешку. Сир-тя не особо заботились о том, кто будет умирать на казачьих копьях, для них было главным собрать стаю побольше и втравить в драку, стремясь скорее стоптать, нежели разгромить своих врагов.
Когда до ворога оставалось с полверсты, воевода поднял людей.
– В два ряда становись! – скомандовал он. – У кого топоры есть, вперед выходите. У сих тварей черепа такие, что саблей не раскроить. Михайло, на правый край иди и мимо себя постарайся никого не пропустить.
Казаки стали не торопясь вытягиваться в строй, проверяя оружие, поправляя пояса, затыкая за них топоры и отводя за спину, дабы в первой стычке не помешали.
Маюни, поколебавшись, вытянул нож, взял в зубы, расстегнул ремень и бросил на песок.
– Что ты делаешь?! – схватила его за руку Устинья.
– Все едино саблей резаться не умею, да-а, – пожал паренек плечами. – Стеснять станет. Ножом умею, с ним пойду. Да-а…
– Маюни! – Девушка помедлила, потом наклонилась и крепко поцеловала его в губы. – Удачи тебе, Маюни!
– Ус-нэ!!! – Остяк открыл рот, закрыл, не зная, что ответить. А через миг говорить было уже поздно. Он крепко сжал руку девушки и побежал к общему строю, оставляя за собой сгрудившихся вместе девушек и нескольких раненых, не способных принять участия в схватке.
Менквы уже подбирали по пути камни. Они всегда предпочитали кидаться булыжниками, а не драться в рукопашной. Закидать, наброситься на покалеченных и оглушенных, добить, проломить черепа, высосать мозг – любимое лакомство тварей.
– Вперед!
По приказу атамана тонкий строй воинов кинулся в атаку, опустив копья, стремясь бегом преодолеть опасное пространство. Им встречь полетела крупная окатанная галька и тяжелые камни, ударяясь в плечи, грудь, падая на шлемы и шапки – однако пробить доспех, даже простую стеганку, не так-то просто, а потому с ног казаки падали, только когда булыжники попадали по коленям или ступням. Да и то сбитые ратники не оставались лежать, а поднимались и, хромая, с проклятьями спешили вслед за своими.
Казаки привыкли восстанавливать прореженный строй под ливнем пуль и картечи, не то что под ударами камней, и потому, даже потеряв полтора десятка своих, копейщики все равно ударили слаженно и крепко:
– Ур-ра-а!!!
Менквы ловко хватали наконечники копий руками, задирали их вверх, пытались вырвать, но второй ряд вонзил свое оружие в грудь тем, чьи руки оказались заняты рогатинами первого ряда, выдернул, ударил снова в свежих, кто оказался на месте павших, – и далеко не все менквы успели отреагировать, а иных добили те, что освободили рогатины из рук убитых врагов. Однако зверолюди продолжали в бешенстве напирать, тянясь руками к врагу, стремясь сцапать, загрызть, задушить – и выдернуть копья снова оказалось не так-то просто. Строй стал смешиваться со стаей, и воевода, поняв, что командовать теперь бесполезно, выхватил саблю и ринулся в свалку, рубя толстые руки, хватающие его казаков, тыча острием в оскаленные морды, полосуя мохнатые спины…
Матвей Серьга лишился копья в первой же сшибке – ударил жирную самку в живот столь удачно, что вогнал рогатину на всю длину наконечника, даже упоры ушли изрядно в тело. Вытаскивать и не пытался – сразу дернул из-за пояса топор, резко выбросил вперед, в близкую вонючую харю. Сильный тычок с хрустом сломал менкву челюсть, и Матвей сразу рубанул вправо, по голове склонившегося над Силантием врага. Лезвие легко, как в деревяшку, погрузилось в череп. Серьга выдернул его, с силой ударил вправо, топорищем в ухо душащего Кудеяра людоеда, опять влево, подсекая руку с поднятым камнем, и опять – влево.
Менква со сломанной челюстью перед ним выл от боли и качался, не нападая сам и мешая нападать на Матвея другим, а потому казак мог успешно помогать товарищам. Однако везение продлилось недолго – раненого опрокинули свои же, рычащая зверолюдина полезла через упавшую. Серьга рубанул ее из-за головы, вогнав оружие в череп по самый обух и… И не смог выдернуть назад.
– Да ёкарный бабай бога душу в качель… – Казак отпустил топорище, выхватил саблю, тут же резанул под кисть протянутую лапу, уколол широкую грудь, засаживая клинок почти на фут в глубину, выдернул, рубанул другого под основание головы: – Гуляй, казачки! С нами бог, и кто против нас?!
Маюни в первой сшибке не побывал – у него и рогатины-то не имелось. Когда казаки приняли людоедов на копья, он просто стоял позади, зло сжимая нож в правой руке. Однако с началом рубки ровные ряды ратного строя в нескольких местах разошлись – и остяк, прикусив губу и пригнувшись, решительно кинулся в один из таких просветов, упал на четвереньки, пролез между топчущимися сапогами до крупных босых мозолистых ног, ударил ножом в одну, распарывая мясо на щиколотке, потом другую, третью. И каждый раз болезненный вой сверху доказывал, что его старания не напрасны. Оставшись прыгать на одной ноге, менквы то ли падали сами, то ли погибали, не в силах увернуться от казачьих сабель. Еще удар, еще, еще…
Внезапно сверху на паренька резко опустилась невыносимая тяжесть, из-за которой он не смог уже сделать очередного вдоха. Маюни дернулся, пытаясь выбраться из ловушки – но тяжесть, наоборот, увеличилась, и в гаснущем сознании мелькнула последняя мысль:
«Хоть шестерых успел, моя Ус-нэ…»
– С нами бог, православные! – Отец Амвросий, намотав тяжелый нагрудный крест на левую руку, правой отмахивался саблей от лезущих людоедов. Крест он взял в руку, чтобы уберечь, но как-то раз за разом получалось, что зверолюди лезли слева, и именно под удар краем тяжелого распятия то и дело подставляли свои морды. Священник бил, тут же виновато крестился: – Прости, Господи, грех мой тяжкий… – и снова бил крестом. Перед ним лежали уже трое безбожников, когда четвертый увернулся, широким взмахом саданул его в ухо, сбивая с ног, кинулся сверху, вцепился зубами в горло.
Мгновение спустя Иван Егоров широким взмахом рассек шею менква чуть ниже затылка – но священник больше уже не встал.
Рычащая людоедка шарахнула воеводу полупудовым валуном – атаман ощутил страшную боль даже сквозь толстый, в два пальца, войлочный поддоспешник. Егоров замер на миг, давая менкве время вскинуть камень снова, быстро кольнул ее в открывшееся горло, нырнул вперед, оказался в удушающих объятиях другого зверочеловека, попытавшегося достать зубами его горло, что есть силы прижал левой ладонью саблю к мохнатой груди, потянул рукоять, протаскивая изогнутый клинок поперек людоедских ребер. Потоком хлынула кровь, объятия ослабли. Воевода стряхнул с себя еще дышащего мертвеца, поднялся на него.
Битва на берегу еще продолжалась, но теперь уже не сотня менквов стремилась задавить кучку людей, а полтора десятка людоедов отчаянно пытались причинить хоть какой-то урон полусотне злых, окровавленных казаков. Ратники, имея такое преимущество, теперь в близкий бой не лезли, пятясь от напирающих зверолюдей, отмахивались быстрыми клинками, рассекая протянутые руки, срубая пальцы и рассекая ладони. А в это время их товарищи обходили врагов и рубили спины. Менквы поворачивались… Но что это меняло? Их предыдущие враги кидались вперед и рубили – в спину. Людоеды выли от злобы и бессилия и стремительно таяли числом, падая один за другим.
Воевода Егоров наклонился, тщательно вытер клинок о шкуру, заменявшую мертвецу одежду, а когда выпрямился, убирая саблю в ножны – все уже было кончено. Последний менква упал под ударами сразу нескольких сабель.
– Отдыхать рано, други мои, – предупредил казаков атаман. – Нужно собрать раненых, пока кровью не истекли, и счесть убитых. Давайте растаскивать туши.
Он сам, подавая пример, попытался откинуть людоеда, распластавшегося на священнике, но не смог. Менква поддался, только когда в помощь воеводе пришел немец.
– Боевой у вас капеллан, клянусь святой Бригитой! – похвалил отца Амвросия Ганс Штраубе.
– Так ведь казак. За спинами отсиживаться не привык, – опустился рядом на колено воевода, приложил ухо к груди священника. – Сердце стучит, значит, жив.
– Повезло. Горло, глянь, как собаки погрызли. Хотя кровь не бьет, вены целы.
– Значит, оклемается. Давай вон под тех людоедов заглянем!
Девицы со всех ног бежали к месту сечи, кидаясь к своим мужчинам:
– Цел, живой?!
– А чего со мной сделается? – только усмехнулся в ответ на тревогу невольницы ее Матвей. – Вот Кудеяра, похоже, затоптали…
Вместе с Савелием они оттащили одного за другим трех людоедов, подхватили под плечи Ручейка. Паренек завопил от боли, схватившись за плечо.
– Пусти… – наклонилась над раненым Митаюки, провела по телу ладонью, еще раз. – Кость боковая под шеей сломана…
Она коснулась пальцами правой руки ключицы, левую наложила молодому казаку на лоб:
– Нядаховсо-ста, тянан… тянан… тянад… – Девушка помогла раненому сесть, расстегнула пояс, стряхнула на песок ножны и подсумок, снова застегнула, накинула на шею, осторожно просунула руку в получившуюся петлю: – Вот, носи так и ничего не делай этой рукой десять дней.
– Что ты сделала, дикарка? – растерянно спросил Силантий Андреев.
– Вытянула боль, кость поправила, – подняла на него глаза Митаюки.
– Добре… – сглотнул казак и одобрительно похлопал ее по плечу. – Славная девочка…
Он в задумчивости погладил голову, потом махнул товарищу, указывая на сваленных друг на друга зверолюдей:
– Давай тех разгребем, Матвей.
– Маюни-и-и!!!
Митаюки кинулась на истошный вопль Устиньи, обняла ее за плечи, посмотрела на бесчувственного дикаря, коснулась ладонью, облегченно выдохнула:
– Да жив он, ничего не случилось. Спит. Отдохнет – встанет.
– Правда? – вцепилась в ее руку девица. – Точно ведаешь?
– Правда.
Тем временем воевода, пройдя по окровавленному берегу мимо десятков тел, покачал головой, вздохнул:
– Силантий! Возьми пару человек, ступайте вперед. Нам нужен ночлег. Найдите и возвращайтесь. Не хочу вести ватагу в никуда.
– Слушаю, атаман! – Десятник Андреев, как всегда, последовал приказу без заминки и рассуждений. – Матвей, за мной.
Ватага же застряла на месте битвы почти до сумерек – сперва растаскивали тела и помогали раненым, потом погребали своих погибших. Пока управились, стало ясно, что в живых из ватаги осталось только шестьдесят четыре казака, из них двадцать три раненых, причем семеро – тяжело, сами идти не могли. Сломанные бедра, голени, раздробленные колени. Митаюки-нэ уняла им боль, но ходячими бедолаги от этого не стали.
Среди женщин раненых не нашлось, даже змеиные укусы их каким-то чудом миновали. Хотя, скорее, те, кому не повезло, так и остались лежать в разгромленном остроге. Ибо уцелели только шесть белокожих девиц, Митаюки и Тертятко-нэ.
Вскоре вернулись запыхавшиеся Силантий и Матвей, громко сообщили:
– Тут поселок пустой недалече! Дикарский, три юрты, шкурами крытые. Небогато, но хоть от ветра спрятаться можно. Какие-никакие, но стены.
– Уверен, что пустой? – усомнился немец. – С чего людям селение свое оставлять?
– Мыслю, колдуны здешние оттуда менквов супротив нас выгнали, – пожал плечами десятник.
– То возможно… – Штраубе вопросительно посмотрел на воеводу.
– Несколько шкур с людоедов снимите! – приказал атаман. – Им одежка более ни к чему.
Из связанных по двое грубых одеяний менквов казаки сделали волокуши, положили на них раненых и потянули по берегу за собой. Замыкающие казаки еще раз осмотрели окровавленный берег, подобрали оброненный нож, чей-то пояс, одинокую саблю – и поспешили вслед за остальной ватагой.
Когда следы людей стихли, из сумерек вышла на место схватки чуть сгорбленная седая старуха с длинными путаными волосами, местами сбившимися в колтуны, голоногая, в истрепавшейся донельзя малице. Круглое лицо выдавало в ней урожденную сир-тя, хотя кожа уже давно утратила цвет, покрывшись коричневыми пятнами. Чуть постанывая, старуха добрела до груды трупов, выбрала одно из тел, прильнула к ране, жадно поглощая только начавшую спекаться кровь. Утолив голод, путница, старательно пыхтя, стянула с мертвеца его меховой наряд, грязный и липкий от крови, отошла с ним в траву, придирчиво осмотрела. Скинула износившуюся малицу, влезла в людоедское облачение, оказавшееся столь длинным, что доходило до пят. Такая несуразность сир-тя ничуть не смутила. Старуха опоясалась выдернутым из песка корешком, походила, что-то выискивая. Нашла, встала на колени, стала водить над землей ладонями, что-то бормоча. Затем вытянулась на траве, чуть поджав ноги и тем спрятав их под свое корявое одеяние.
Из-под земли, из крохотных норок, темными струйками вытекли полчища муравьев, полезли на несчастную сир-тя, скрывая под собой ее лицо, тело, шкуру, но старуха, словно не замечая сего нападения, благополучно заснула.
К рассвету насекомые схлынули. Вскоре, зевнув, поднялась и старуха. Подняла подол одежды, встряхнула, придирчиво осматривая. Стараниями мурашей та стала чистой и шелковистой, чуть отливающей синеватым блеском. Никаких следов крови, никаких вшей, блох и гнид, никакой иной грязи. Чистыми стали и руки сир-тя – муравьи слизали всю кровь и жир с них и с тела.
Старуха отряхнулась еще раз, повела носом – и торопливо зашагала дальше, по одному только ею ощутимому следу…

Глава 5
Зима 1583 г. П-ов Ямал

Беглецы 

Найденное Силантием место оказалось скорее стойбищем, а не селением. Три крытых шкурами низких корявых сооружения, в которых невозможно было даже выпрямиться; без очагов, без продыхов для вентиляции, без банального полога на входе – влезать внутрь приходилось, приподнимая край шкуры с той стороны, где хочется. Единственными плюсами строений оказался двойной слой мохнатых шкур на полу и… малые размеры. Набившись в крохотные чумы по двадцать с лишним душ в каждый, казаки быстро надышали достаточно тепла, чтобы не простыть за ночь в мокрой одежде. С рассветом же, выбираясь из тесноты на свет, разгромленные ватажники собрались между чумами на стихийный круг.
– Чего делать станем, православные? – громко спросил атаман Егоров, как всегда, не торопясь высказывать свое мнение. – Похоже, одолели нас язычники местные. Острог разломали, никто и оглянуться не успел. Пороха мы лишились, фальконетов с пищалями тоже, струги поломаны. Да и сами ноги токмо чудом унесли, всю добычу бросив. Шли, так выходит, по шерсть, а вернулись стрижены. Воевать нечем, припасов никаких. И загнали нас дикари в такую… – Воевода красноречиво огляделся. – Ни дров окрест нема, ни дичи никакой не водится. И холод стоит – сдохнуть можно. Даже обсушиться негде!
– Не томи, Еремеич! – отозвался из толпы казаков Михайло Ослоп. – Сказывай, как сам мыслишь, чего делать надобно?
– Путей у нас всего два осталось, други. Либо на восток, под солнце колдовское. Там тепло, там лес, дичь. Однако же там и колдуны языческие. Нас, безоружных, перебьют они быстро и с легкостью, сгинем все до единого…
Казаки заволновались. Вроде как и никто ничего вслух не сказал, однако же по рядам покатился глухой недовольный ропот.
– Другой путь – это на юг, домой. Сейчас зима, все реки мерзлые, так что и без стругов выберемся. Царство колдовское тоже можно по краю обойти, там, где драконы языческие и зверье прочее не показывается. Путь выйдет долгим и тяжким, скрывать не стану. И поголодать придется, и померзнуть. Однако же до земель русских добраться можно.
– Это битыми, что ли, от дикарей голозадых драпать?! – возмущенно выкрикнул Кондрат Чугреев. – Э-э, нет, воевода, такой воли мы тебе не дадим! Да как нам с таким позором на люди казаться?! Лучше уж под дубиной языческой полечь али менкву в брюхо угодить! Скажите, други, не хотим позору!
– Не для того жилы рвали, атаман, чтобы до старости оплеванными ходить! – поддержали его и Семенко Волк, и Михайло Ослоп: – Не хотим позору! Не любо!
– Не пойдем домой драными! – нарастало возмущение среди воинов. – Костьми здесь лучше ляжем, нежели без славы возвертаться! Нет казака без победы!
Среди всего этого нарастающего шума только Ганс Штраубе оставался спокойным и молчаливым. Похоже, у немца имелось некое свое, отдельное от прочих воинов мнение. Однако же его так никто и не узнал: воевода Иван Егоров поднял руку и в наступившей тишине уверенно объявил:
– По воле вашей, братья мои, не домой побежим мы ныне, а в земли колдовские двинемся, дабы сабли свои с дубинами дикарскими скрестить и биться до той поры, пока не сложит голову последний из казаков али покуда не примут язычники праведной веры Христовой!
– Любо! Любо атаману! – горячо отозвались казаки, вскинув кулаки, а иные и сабли. – Веди нас на язычников, Еремеич! Отдадим животы свои за веру христианскую! Примем муку смертную во славу Иисуса Христа! Слава! Слава! Любо атаману!
– Коли так, – опять вскинув руку, распорядился Егоров, – сбирайтесь, други. На восток выступаем. Новой сечи с ворогом злобным искать.
– Не надо сейчас идти, воевода, – неожиданно прозвучал в наступившей тишине спокойный совет. – Ночи следует дождаться.
– Что сказываешь, Матвей? – прищурился на стоящего у чума казака воевода.
– Сказываю, не видно ничего ночью с небес, – ответил Серьга. – Посему не летают сир-тя в темноте. Коли ночью из стойбища сего уйдем, не заметят сего колдуны и подлянки устроить не сумеют.
– Это тебе язычница твоя нашептала, что за спиной прячется? – усмехнулся атаман и громко спросил: – Ты почто с нами увязалась, красна девица? Отчего в остроге не осталась своих дожидаться?
– А кто у меня дома детей его кормить станет? – выдвинувшись на свет, ударила Матвея кулаком в плечо Митаюки. – Сам обрюхатил, пусть сам теперь и растит.
– Девица-то хваткая! – побежал смешок по рядам. – Все, влип Матвей, захомутали. Прищучила знахарка узкоглазая. Пропал казак.
– Коли в темноте пойдем, а днем прятаться станем, дозорные шаманы нас не углядят, – повторила Митаюки. – Ночью даже костры без опаски разводить можно. Все едино сир-тя спят.
– Как бы ноги не переломать во мраке.
– Так ведь не лес же окрест! – Митаюки пнула Серьгу локтем в бок, и тот подтвердил:
– До чащи, вон, окромя травы и мха, нету ничего! Где там спотыкаться? Раненых у нас много, с ними не разбежишься. Так что второпях в яму не упадем. Коли не спеша, так каждый шаг поперва проверять можно.
– Ночью, может, и скроемся. Так ведь днем углядят!
– Шкуры с чумов снимем и на ночь под ними укроемся, – предложил Штраубе. – А на них травы и веток накидаем. Сверху, мыслю, сие с легкостью за взгорок обычный примут.
– Разумно, – согласился воевода. – Несколько шкур надобно разделать и к рогатинам подвязать, носилки соорудить. – Егоров повысил голос: – Готовьтесь, казаки! Вечером выступаем.
– Василь, Никейша, Ондрейко – со мной, – тут же распорядился Штраубе. – Посмотрим, как тут у людоедов крыши устроены. Не сшиты – придется самим сцеплять, дабы в темноте потом не мучиться.
Вчетвером казаки принялись «раздевать» крайний чум, и почти сразу тишину над стойбищем разорвал громкий отчаянный крик:
– Атама-ан!!!
На помощь товарищам кинулись сразу с десяток казаков, но оказалось, что ничего не случилось. Немец с округлившимися глазами стоял перед полуободранным строением и тыкал в него указательными пальцами обеих рук.
– Чего орешь, Ганс?! – подскочил к сотоварищу Иван Егоров. – Обезумел?
– Смотри!
– Чего?
– Смотри!
– На что смотреть? Ну, из костей менквы чумы свои связали. Нет у них тут деревьев, вот и… – Атаман осекся и тоже двумя руками осторожно пощупал светло-желтые ребра каркаса чумов. – Етишкина жизнь… Да это же слоновая кость!
– Нам же Маюни с первого дня сказывает, что менквы на здешних мохнатых слонов охотятся! Как их там? Товлынгов! Вот… – Немец сглотнул. – На кого охотятся, из того и строят.
– А ну, обдирай! – приказал Егоров, и казаки быстро стащили шкуры низкого полуовального жилища людоедов. Атаман восхищенно перекрестился: – О господи!
– Святая Бригита! – осенил себя знамением и Ганс Штраубе. – Вот чего Строгановым заместо золота предъявить можно!
Все открывшееся людям строение почти целиком было сделано из длинных, в полторы сажени, связанных между собой бивней товлынгов, как называли остяки мохнатых слонов. Могучие клыки были вкопаны в песок, а поверху к ним были привязаны другие, заменяющие балки крыши.
– Что же мы их раньше-то не нашли?! – зло сплюнул Семенко Волк.
– А чего бы изменилось? – пожал плечами молодой кормчий Ондрейко Усов. – Все едино караван к Строгановым мы так и не собрали.
– Их тут тысяч на пять гульденов будет! – жалобно поморщился Штраубе. – Пять тысяч звонких золотых кругляшков, каждый из которых стоит жизни свейского копейщика или двух ляхов! Неужели же мы их тут бросим?!
Иван Егоров сочувственно положил ладонь другу на плечо. Вопрос не требовал ответа. Ведь понятно, что полсотни тяжеленных бивней по паре пудов каждый ватага с собой не понесет.
– Может, хотя бы закопать?
– Зачем? – пожал плечами воевода. – До них тут, похоже, никому и дела нет. Разве только менквы новые откуда-то прибредут. Так и они красть не станут, на месте в дело приспособят.
– Святая Бригита! – опять перекрестился немец. – Дикие людоеды живут в домах из слоновой кости! Коли расскажу о сем в родном Мекленбурге, меня поднимут на смех.
– Ерунда. Немцы легковерны. Любой чуши завсегда доверяют. Чисто дети.
– И-эх… – с видимым усилием отвернулся от сокровища Штраубе. – Ладно, давайте кроить.
В мокрых одеждах на берегу студеного моря сидеть без дела было холодно, а потому за работу казаки взялись с азартом и за несколько часов превратили три десятка шкур, одна поверх другой навязанных на костяной каркас, в одно большое полотнище, способное укрыть несколько десятков человек. Однако все под него явно не вмещались, а потому соседний чум мужчины тоже разобрали, порезав одну шкуру на тонкие ремешки, которыми и соединили в единое полотнище остальные. Подстилки частью были пущены на носилки, частью порезаны на накидки и розданы женщинам. Уж очень те мерзли в своих тонких мокрых одеждах. Толстые войлочные поддоспешники, стеганые куртки и тегиляи, даже влажные, тепло все-таки немного держали.
Когда вслед за рухнувшим за горизонт настоящим солнцем стало тускнеть и колдовское, казаки уложили раненых на одни носилки, на другие погрузили тяжелые полотнища сшитых покрывал и двинулись через низкорослую тундру на восток.
Первыми шли Матвей и Силантий, прощупывая древками рогатин землю. Десятник, известное дело, был упрям и осторожен. Атаман предупредил об осторожности, дабы в топь али нору звериную сослепу не провалиться, – вот и старался. Вместе с ними топали Кудеяр с подвязанной рукой и Ухтымка, все еще слабый, однако помощи больше не требующий. Все же из одного десятка все, вместе надлежит держаться. Естественно, и обе пленницы сир-тя тоже держались с ними. Остальная ватага двигалась позади, шагах в двадцати, готовая прийти на помощь в случае опасности.
По счастью, ничего страшнее пары ручейков по колено глубиной путникам не встретилось. Земля была пологая, лишь с небольшими взгорками и мелкими широкими лужами, густо поросшими по краям рогозом. Именно им и пришлось подкрепляться вечером голодным людям. Атаман на первом же болотце отдал приказ свободным от поклажи казакам и женщинам надрать корней, перед рассветом немудреную добычу выполоскали в ручье, почистили и порезали на всех. Сырым рогоз напоминал брюкву, был таким же жестким и безвкусным – но после двух голодных и тяжелых дней все были рады и такому угощению.
Подкрепившись, женщины расстелили меховой полог, натянули его на раненых.
Митаюки показалось, что бледнолицых девушек стало уже семь – но от усталости она не придала значения этой странности. День и ночь на ногах – еще и не такое может причудиться. Люди стали торопливо забираться под покрывало, вытягиваясь и, дабы согреться, плотнее прижимаясь друг к другу. Юная шаманка, скинув свою накидку, указала на нее Матвею, а когда он лег – плотно притиснулась, съежившись, и полностью утонула во влажных, но жарких объятиях. К тому моменту, когда немец и его помощники принялись набрасывать на полог траву, ветки и всякий сор, она уже крепко спала…
Вторая ночь оказалась точно такой же – только закончилась она не в травянисто-мшистой тундре, а в куда более теплом и благополучном редколесье. Точнее сказать – в густом бескрайнем ивняке в полтора роста высотой, средь которого тут и там поднимались корявые березы и осины. То ли им света не хватало, то ли тепла, то ли корни мокли – однако роста деревья не набирали, чахли.
Здесь развернутые пологи оказались уже не одеялом общим, а крышей – сшитые кожи легли на макушки и ветви кустарника, слегка их пригнув, и остались там, позволяя путникам без труда выпрямиться во весь рост. Митаюки это показалось куда более уютным, но Ганс Штраубе, наоборот, ругался, боясь, что среди зелени коричневые шкуры окажутся слишком заметными. Веток поверх них немец и казаки накидали изрядно, но сравниться сочностью с настоящими зарослями эта маскировка, конечно же, не могла.
Иван Егоров, пытаясь понять, куда попала его ватага, разослал в разные стороны три дозора, выставил двух часовых, после чего путники улеглись отдыхать.
Матвею довелось караулить во вторую смену. Поэтому Митаюки-нэ благополучно заснула в его объятиях. А когда немец поднял казака сторожить – поднялась вместе с ним, ненадолго выскочила из-под мехового навеса, быстро стрельнула глазами по небу. Ничего не заметила, но все равно как можно быстрее вернулась назад. Серьга вел себя куда спокойнее: уселся на камень у края полога, положил копье на колени и принялся скользить взглядом по кустарнику то справа, то слева. Но больше – слушать, что происходит в колышущихся на ветру зарослях. Девушка подошла к нему ближе, села напротив, поджала под себя ноги. Казак остановил взгляд на ней:
– Это правда, что ты понесла?
– Мы спим вместе уже много дней. Разве ты не знаешь, что после сего случается?
Матвей криво усмехнулся, стрельнул глазами вправо, влево. Кустарник тихо шелестел, стрекоча кузнечиками и попискивая невидимыми птицами, время от времени выбрасывал в полет стремительных стрекоз или ярких мельтешащих бабочек. От него пахло сладким липовым медом и прохладным соком свежесломанной осоки.
– Скажи, зачем ты пришел в наши земли, Матвей Серьга? – неожиданно спросила Митаюки.
– Веру Христову защищать, – пожал плечами мужчина.
– Разве сир-тя ей угрожали, Серьга?
– Я казак, я должен защищать истинную веру. Басурман мы побили, схизматиков побили, – задумчиво подергал себя за бороду Матвей. – Вот, сюда пришли.
– Вы пришли сюда только потому, что в прежних землях не осталось с кем воевать? – удивилась шаманка.
– Дело казака за веру Христову живот свой положить, – уклончиво ответил Серьга. – Вот в походы и ходим.
– Но ведь ты можешь погибнуть!
– Все погибают, и я погибну, – без особого восторга, но и без горести ответил мужчина. – Уж лучше от пули литовской али сабли татарской, нежели от болезни какой или иной гадости. Все умрут. Так лучше уж со славою и веселием, нежели лихоманкой задыхаясь али от колик высыхая!
– Неужели вы все такие? Там, в твоих землях, откуда ты пришел?
– Отчего же? Есть те, кто с торга живет. Есть те, кто землю пашет. Да токмо не мое это, девка! Тоскливо мне в грядках ковыряться. Песни душа просит, радости. Лихости, одним словом.
– Коли сир-тя примут веру вашу, что потом будет?
– Примут – и славно. Стало быть, дальше пойдем, – пожал плечами казак.
– Оставите как есть и дальше пойдете?
– А чего еще надобно, коли язычество поганое искоренится?
– Если вам ничего не надобно, кроме славы и веры в бога вашего, зачем вы забираете идолов?
– А вдруг нас все же не убьют? – ехидно ухмыльнулся Матвей Серьга, и юная шаманка легко ощутила из его эмоций, что ждет тогда лихого казака скучная сытая жизнь, безделье и унылая смерть в окружении родственников и в своей постели. От которых он, на самом-то деле, отказываться ничуть не собирается. Девушка открыла рот, но о будущем дикаря – и своем собственном – спросить уже не успела: справа из кустов послышался треск. Матвей вскочил, держа рогатину наперевес, а из ивняка послышался сдавленный вскрик:
– Каза-аки!!!
Мгновением спустя из трещащих ветвей выпрыгнул Маюни, замедлил шаг, испуганно потыкал пальцем через плечо. Еще миг – и над пареньком показалась вытянутая зубастая морда, распахнулась…
– Х-ха! – Толкая копье за основание ратовища обеими руками, Серьга быстро и уверенно вогнал рогатину в основание пернатой шеи волчатника, прыгнул вперед, дальше, на ходу выхватывая саблю, и одним взмахом раскроил голову второго хищника, повернулся к третьему. Митаюки вскинула руку, собираясь спутать зверю мысли пугающим заклинанием, но тут неожиданно Маюни развернулся, подпрыгнул и обхватил обеими руками пасть волчатника, захлопнув ее и не давая раскрыться снова. От повисшей на морде тяжести хищник потерял равновесие и воткнулся острым кончиком морды в землю. Тогда шаманка плюнула на чары, схватила одну из лежащих пик и просто воткнула ее под встопыренное крыло.
В кустах шумным падением завершилась схватка казака с четвертым зверем. Матвей бегом вернулся к навесу, с облегчением перевел дух, выдернул пышное перо из хвоста мелко вздрагивающего в судорогах волчатника и принялся тщательно вытирать клинок.
– Что здесь происходит?! – выскочил к месту стычки Иван Егоров, раскрасневшийся со сна, но уже с копьем.
– Вот, атаман, – тяжело дыша, указал на туши Маюни. – Мясо привел.
– Митька и Ондрейко где?!
– Там, у прогалины сухостойной, – неопределенно махнул остяк. – Дрова волокут. Я путь обратный лучше помню… Я и побежал…
– Молодцы, – похлопал его по плечу атаман. – Славные казаки. Однако с дровами, мыслю, надобно ребятам помочь, пока не стемнело. Показывай, куда идти.
Ввечеру, когда на кустарник наползли сумерки, путники развели большой костер, на котором один за другим зажарили добытых зверей – по вкусу и вправду неотличимых от куриц, – наелись досыта, от пуза. Пользуясь возможностью, люди раздевались, развешивали возле огня одежду, наконец-то высушивая ее после столь долгих мук. Оценив происходящее, Егоров объявил долгий привал – три дня на отдых, – назначил новые, дальние дозоры.
Перед рассветом казаки затушили огонь, закрыли кострище кронами прижатых к земле деревьев, дабы зеленее смотрелись, лагерь выпустил в густые заросли три маленьких отряда по три казака в каждом и затаился.
– Не оставил все же нас Господь своей милостью, – тихо сказала Устинья, одну руку закинув за голову, а другой держа ладонь млеющего от такого счастья Маюни. – И от голода спас, и от холода, и в место спокойное привел. Благодарность бы ему вознести. Отец Амвросий, а можно ли здесь службу отстоять, без церкви?
– Не может тебе батюшка ответить, прости господи, – вместо священника ответил Афоня. – Горло у него менквами порвано. Не может говорить более.
– А ты отстоять можешь?
– Какой из меня священник, Устинья? – пожал плечами паренек. – Я всего лишь служка, токмо утварь церковную расставлять умею. Да и та, вишь, пропала…
– Так мы что, выходит, совсем без батюшки остались?! – приподнялась с меховой накидки девушка.
– Господь милостив. Может, еще и исцелит, – неуверенно ответил Афоня.
После этих слов несчастный священник поднялся и медленным шагом вышел из-под навеса, сразу растворившись среди густого кустарника. Воевода останавливать его не стал. В здешних зарослях одинокого человека с трех шагов не разглядеть. Это большую колонну издалека видно. А один – пусть гуляет.
– Давайте спите, – посоветовал Егоров. – Ныне день у нас для отдыха, а ночь для хлопот. Как стемнеет, спуску не дам никому!
Устинья и Афоня промолчали. А с другой стороны навеса в ивняк выскользнула тихая малорослая тень…
Отец Амвросий принял кару свою со смирением. Да, Господь лишил его речи, лишил права обращаться к нему гласною молитвою, отнял возможность вести службы, принимать у прихожан исповедь, приводить их к причастию. Но ведь священник знал и то, чем вызвал гнев божий. Блуд, духовная слабость, нарушение требований целибата… За такое он и сам бы на брата во Христе строгую епитимью наложил. Вот и до Амвросия Господь дланью карающей дотянулся, обетом молчания отяготил. Да так сурово, что не поспоришь.
Именно о грехе своем и покаянии намеревался помыслить отец Амвросий, уединяясь после очередного разговора среди паствы, в который раз напомнившей ему о наказании. Выбрав небольшую возвышенную прогалинку, он опустился на колени, поворотившись к настоящему, не бесовскому солнцу, и стал отвешивать глубокие поклоны, перемежая их широким крестным знамением. Во имя Отца и Сына и Духа святого…
– Для какой цели совершаешь ты сей обряд, великий пастырь? – Знакомый голос и знакомый тон заставили его шарахнуться в сторону, врезаться в кустарник и завязнуть в нем.
Однако, застряв среди густых ветвей, священник спохватился. Ведь Господь дал ему защиту! Господь наградил Амвросия обетом молчания, и более ему не нужно отвечать на коварные и путаные вопросы хитрой похотливой язычницы! Более она не сможет вовлечь его в разговор, одурачить, заморочить, пробудить низкую животную похоть! Его епитимья – суть его щит и его меч.
Отец Амвросий гордо вышел навстречу бесовскому порождению – у круглолицей язычницы вытянулось лицо, она сочувственно охнула:
– Бедненький мой! Давай я тебе помогу… – Дикарка протянула пахнущие фиалками ладони, наложила священнику на горло.
Отец Амвросий закрыл глаза, готовясь принять смертную муку от адова создания, искупить страданием и исполнением заповеди терпения минувшие грехи. Однако вместо мук сладко закружилась голова и словно тысячи иголочек стали мелко-мелко, подобно горячей можжевеловой веточке, щекотать его шею, растекаясь по телу, окутывая его безмятежностью, мерными потоками тепла и холода наполняя бодростью, силой и прочностью все мышцы, а пуще всего – мужское его достоинство, которое окаменело, ровно гранит, и уже пробивало стену ласки, устремляясь к недрам сладострастия.
Священник с ужасом понял, что опять поддался беспутству, но грех оказался столь завораживающим, что отец Амвросий не смог остановиться, даже осознав разумом глубину своего греховного падения, и продолжил страстную схватку, оседлав язычницу и настойчиво погружаясь в ее плоть, пока наконец не ощутил в себе горячий сладкий взрыв.
– Да-да, да!!! – возопил священник и тут же в ужасе замер, обеими руками зажимая себе рот.
– Мой могучий дракон, – ласково погладила его колени Ирийхасава-нэ. – Тебя что-то тревожит?
– Гнусное порождение ехидны! – вскочил на ноги отец Амвросий. – Из-за тебя я нарушил обет молчания, епитимью самого Господа! Ой!
Мужчина снова зажал себе рот, поняв, что нарушил обет молчания еще раз.
– Я тебя просто исцелила, великий пастырь. Теперь ты сможешь посвятить меня в тонкости своей веры. Так что за обряды ты сотворял, мой дракон? Это было моление об удачной охоте, о здоровье увечных или на сокрытие стоянки от дурного глаза? Расскажи мне, батюшка… – нежно улыбаясь, потянулась к нему девушка.
– Сгинь, сгинь, сгинь! – пятясь, несколько раз перекрестился священник. Замер, опять округлив глаза, опять зажал себе рот.
Всего за несколько мгновений он нарушил обет молчания трижды!
Взвыв, отец Амвросий кинулся бежать, но на полпути к лагерю вспомнил, что сорвался с места обнаженным, повернул назад, домчался до язычницы, вырвал рясу у нее из-под ног и снова умчался прочь.
Ирийхасава-нэ непонимающе почесала в затылке, присела на корточки, пошарила ладонью по песку, оглянулась на солнце. Пару раз неумело перекрестилась, прислушалась то ли к внутренним ощущениям, то ли к происходящему вокруг, пожала плечами и отправилась вслед за священником.
Митаюки спала очень чутко. Да и как еще можно спать среди яркого дня? Так, только время скоротать в ожидании сумерек. Посему, ощутив рядом движение, она сразу приоткрыла глаз и еле слышно хмыкнула, заговорив на языке сир-тя:
– Казачка Елена? Ты знаешь, казачка, что вас, белых, всего шесть, а ты седьмая? – И шаманка слегка повысила тон: – Я знаю, кто ты такая!
– Среди шести проще спрятаться, чем среди двух, – пожала плечами казачка. – И я тоже знаю, кто ты такая. Когда ты пожалела меня и отерла мое тело, я подарила тебе пророчество. Разве оно не сбылось?
– Проклятая колдунья! Дитя смерти, воплощение зла, служительница мрака! – горячо зашептала юная шаманка, стараясь тем не менее не разбудить шумом спящего Матвея. – Ты истребила тысячи сир-тя, ты предала мукам бесчисленное число невинных, ты погубила мое селение. Что нужно тебе здесь, в моем новом убежище, мерзкая Нине-пухуця?
– Мне нужна сила этих дикарей и мудрость их шамана, – с легкостью призналась черная колдунья. – Но он слишком силен и не поддается моим стараниям! Я поила его приворотным зельем и накладывала заклятие страсти, я услаждала его высшим мастерством плотских утех. Я даже исцелила его, почти раскрыв тайну своей сущности! Но он так и не признался в тонкостях своего учения, не открыл ни единого ритуала, не посвятил в происхождение и источники силы своего бога. Чем больше услад он получает, тем сильнее сторонится меня и крепче держится своих секретов. Иногда мне кажется, что учение девичества бессильно против этого чародея!
– Ну и что?
– Ты смогла освоиться среди дикарей, Митаюки-нэ, они тебе доверяют. Ты научилась использовать их обычаи и правила себе на пользу. Ты сможешь подобрать для шамана нужные слова. Заставь его проговориться о своих тайнах!
– Ты зря пришла ко мне, черная шаманка! Склонить меня на свою сторону тебе не удастся. Я не стану ничего делать для тебя, поклонница смерти. Убирайся, или я разбужу мужа!
– Не нужно помогать мне, дитя. Помоги своему народу. Узнай тайну, и я обращу ее на пользу твоему роду.
– Ты не умеешь помогать, Нине-пухуця. Ты умеешь только убивать, причинять боль и страдания! Не будет от тебя пользы нашим чумам. Только новые страшные муки. Ведь ты хочешь именно этого? Наслать на сир-тя новые страдания?
– Люди и народы мужают в муках, милое дитя, – покачала головой лжеказачка. – Если сир-тя стали слишком сильны, чтобы природа могла посылать им достойные испытания, значит, эти испытания приходится порождать нам самим.
– Зачем, Нине-пухуця? Почему не жить просто и счастливо?
– Потому что в покое, лени, неге и сытости человек жиреет и тупеет, Митаюки-нэ. Народ, состоящий из тупых лентяев, народ, не умеющий сражаться за свою землю, не ищущий власти и доблести, обречен! Что хорошо одному человеку, плохо для его рода. Вспомни, девочка. Когда-то наши предки не жалели себя в битвах. Они проиграли войну, но за время напряжения всех сил своих смогли достигнуть вершин мудрости, равной которой нет на свете! Кто, кроме сир-тя, оказался способен зажечь второе солнце, равное жаром небесному? Ныне сир-тя больше не воюют. И кто мы теперь? Обитатели пустых чумов, женщины из которых умеют только рожать, лечить и растить тощий лук на нескольких грядках; воины же способны только умасливаться жиром и похваляться красотой своих мышц. Об этом ли мечтали наши предки, зажигая новое солнце для спасения последних воинов и женщин из разгромленных кочевий? Это ли достойная жизнь для носителей величайшей мудрости?
– Матвей говорил, мучительная смерть лучше скучной жизни, – неожиданно вспомнила Митаюки.
– Именно поэтому казаки пришли к нам, а не мы к ним! – моментально подхватила ложная казачка. – Вот оно, испытание народа сир-тя! Мы должны проснуться – или умереть!
– И ты, конечно, постараешься сделать, чтобы все умерли?
– Посмотри мне в глаза, деточка, – попросила Нине-пухуця, и зрачки казачки Елены блеснули алым огнем. – Если народ сир-тя сгинет, не выдержав испытания, ты останешься единственной носительницей величайшей мудрости древних шаманов. Подумай над этим. Ты станешь не обитательницей чума, ублажающей по утрам и вечерам намасленного неуча, а великой шаманкой, пред знанием которой будут склоняться все вожди и правители мира… Если народ сир-тя выдержит испытание, он возродится, а имя твое возвысится в вечности. Если сгинет, ты станешь величайшей из величайших шаманок. Неужели тебе не хочется хотя бы попробовать?
От этих слов по спине девушки пробежали мурашки. Она не поверила ни единому слову старой черной шаманки… И все же, неожиданно для самой себя, Митаюки спросила:
– Как попробовать, Нине-пухуця?
– Узнай у здешнего шамана тайну его бога, – напомнила о своем желании черная колдунья. – Докажи, что ты достойна величия: сделай то, чего не удалось даже мне!
Невольница ненадолго задумалась, потом поднялась, громко и по-русски обратившись к священнику:
– Отец Амвросий! Муж мой, могучий казак Матвей Серьга, сказывал, что вы пришли в наши земли, дабы научить сир-тя вере в своего бога. Но зачем вам это? Ведь чем больше людей станут молиться вашему богу, тем меньше сил останется у него на каждого, и всевышний не сможет помогать всем! Ведь у каждого племени должен быть свой бог, каковому хватит внимания на каждого, как должны быть свои боги у рек и полей, у лесов и озер…
– То не боги, то бесы и демоны поганые!!! – Душа священника не снесла подобного богохульства, он вскочил, обличающе вытянув палец в ее сторону. – Твари сатанинские таятся в углах темных, заморачивают души человеческие, мутят рассудок, развращают смертных похотью и злобой! Питаются они страхами и ненавистью людской, силу обретают в жертвах кровавых и страданиях ваших! Не боги это, а сила нечистая, порождение диявола! А Бог един! Бог есть любовь, и в доброте своей не нуждается он в жертвах и поклонении, даруя покровительство свое лишь из любви к людям и не требуя ничего взамен.
Отец Амвросий с запозданием сообразил, что опять, уже в который раз, нарушил обет молчания и трижды перекрестился, обреченно признав:
– Я проклят. Я недостоин. Нет в этом мире искуса, пред которым я смог бы устоять. Я буду гореть в аду…
– Если вы узнали тайну истинного бога, зачем рассказываете о ней всем? – не поняла Митаюки-нэ. – Почему не пользуетесь его покровительством сами, в одиночку?
– Мы не пользуемся его покровительством, несчастная язычница! – возмущенно потряс кулаками священник. – Мы выражаем ему благодарность! Благодарность за то, что, приняв смерть мученическую на кресте иудейском, искупил Иисус все грехи наши, человеческие, открыв нам путь ко спасению!
– Ваш бог столь слаб, что позволил себя убить?
– Да нет же, нет! – схватился за голову отец Амвросий. – Все как раз наоборот! Бог всесилен! Бог сотворил наш мир и нашу землю. Он сотворил всех нас и дал нам правила, по которым мы должны жить. Не убий, не укради, не прелюбодействуй, не лги, почитай отца и мать свою, не желай зла ближнему своему даже в мыслях… Ты понимаешь меня, несчастная? Вот они, заветы праведной жизни! И тот, кто чтит сии правила, по смерти своей обретет чертоги небесные, а кто отступится от них, тот будет вечно гореть в аду, искупая грехи земной жизни. А теперь ответьте мне, несчастные, кто из вас ни разу не нарушил заветов сих, кто ни разу не солгал, не поссорился с родителями, кто ни разу не тронул чужого?
Священник суровым вопрошающим взглядом обвел разбуженных казаков, с интересом слушающих внезапную проповедь, но ответа так и не дождался.
– И увидел Господь, что нет на земле людей, достойных чертогов небесных, – поднял палец отец Амвросий, – и сердце его преисполнилось жалостью. Ибо любит Господь детей своих смертных и не желает им мучений. Бог наш небесный есть воплощение справедливости, и по справедливости он должен был испепелить всю землю, карая грешников. Однако же Бог наш есть любовь, и из любви своей отеческой он не желал карать никого. И тогда Господь породил сына своего и послал его на землю очами своими узреть жизнь человеческую. И ходил Иисус по земле тридцать лет и три года, обойдя ее от края и до края, от моря и до моря, и постиг суть рода людского, и исполнился любви к нам, несчастным, и обратился к небесам с просьбой принять в жертву его, его жизнь и плоть земную, его муки, но простить несчастных и заблудших, оступившихся не со зла, а по слабости. И Господь принял жертву сына своего, позволил ему принять свой крест, истерпеть позор и пытки, вознестись на муку, испить полную чашу боли и умереть, отдав жизнь свою во искупление грехов людей смертных. И с того часа, благодаря жертве Иисуса Христа, получил Господь право не только карать, в силу справедливости своей, но и прощать, во имя любви. Прощать грешников, прощения достойных…
В кустарнике под пологом повисла мертвая тишина. И в этой тишине, понизив голос до полушепота, священник закончил свою речь:
– Наша молитва не есть просьба к небесам, язычница! Мы не приносим богу подарков, мы возносим ему свою благодарность. Мы помним жертву, принесенную богом во имя нашего спасения. Наш долг христианский – это долг уважения, который требует донести до самых дальних уголков мира слово о том, кто спас наши души от посмертных страданий, долг научить смертных жить так, чтобы страдания Иисуса не оказались напрасными.
– Ты слышала? – наклонившись, шепнула на ухо юной шаманке лживая казачка. – Даже у русских бог пришел к величию через страдание! Нет мудрости без мучений, нет возмужания без испытаний, нет величия без боли. Скажи теперь, что я не права в своем учении! Чтобы возродиться, народ сир-тя должен увидеть свою погибель.
По счастью, отец Амвросий не услышал этого богохульства. Он поправил на груди тяжелый крест, сложил перед лицом ладони и потребовал:
– Помолимся, дети мои. Вознесем молитву тому, кто не пожалел себя ради нашего счастья. Тому, чья любовь к нам, грешным, есть залог жизни вечной. Скажем ему, что память о подвиге Христовом хранится в душах наших и его самоотречение во славу ближних есть нам всем пример в деяниях земных, коему следовать все мы стремимся и станем следовать в меру слабых сил своих человеческих…
Казаки и их спутницы стали подниматься на колени, крестясь и кланяясь, – и уже очень давно ватага не возносила своих молитв с подобным воодушевлением.
– У любого бога есть свои обряды, пробуждающие сокровенные силы и дарующие власть, – прошептала злобная Нине-пухуця. – Я буду не я, если не сломаю этого пастыря и не выведаю все его тайны!
– Зачем тебе это? – не поняла Митаюки. – Разве ты не сильнейшая среди шаманок?
– Моя мудрость ведома и другим шаманам. Колдовство русского пастыря неведомо в землях сир-тя никому. Если я смогу постичь ее и сложить со своей мудростью, под этим солнцем не найдется никого, способного передо мной устоять!
Казачка Елена тихо причмокнула губами и стала осторожно пробираться вперед, поближе к несчастному священнику.
– Верховная шаманка всех земель… – одними губами прошептала Митаюки-нэ.
Обещание Нине-пухуця было завораживающим, невероятным… Но правдоподобным. Если исчезнут все самые сильные колдуны и их великие роды, то верховной шаманкой возможно стать просто знающей и просто умелой… И успевшей найти себе прочное место в новом мире.
Однако служительница смерти была известна среди сир-тя не только своей злобой и коварством, но и лживостью, а потому ближайшие дни Митаюки посвятила не пустым мечтаниям, а изготовлению защитного амулета, спасающего своего владельца от порчи и сглаза, от навета и страха, от чужой воли и лживых мороков. Сделать это было непросто – но мудрые воспитательницы Дома Девичества научили юную шаманку терпению.
Вырезав из выброшенной казаками толстой грудной кожи волчатника солнечный круг, она все свободное время посвящала тому, что калила в углях остроконечный голыш, а потом, читая заговоры, чертила им на амулете священные руны, оные чары впитывающие и закрепляющие.
Для пробуждения оберега требовалась кровь – но Митаюки добыла ее без особого труда, когда один из вернувшихся дозоров пригнал к лагерю беглецов упитанного цветастого спинокрыла – летать не умеющего, однако нарастившего на хребтине три десятка тонких и широких пластин, чем-то похожих на стрекозиные. Воины забили бедолагу на ужин, и юная шаманка успела подсунуть кожаный круг под хлынувшую струю парной крови, быстро наговаривая призывы о помощи к непобедимому хозяину священной березы, вершителю земных судеб и жизней, омывателю земли, пред мощью которого становится смешным любое колдовство.
Тем временем жизнь лагеря шла своим чередом. Вернулись дальние дозоры и прилюдно отчитались Ивану Егорову о своих успехах. Куда под общим навесом от лишних ушей спрячешься? Да и зачем? Средь казаков атаману скрывать что-то от сотоварищей не пристало.
Лазутчики, ушедшие на север, вернулись спустя три дня, найдя там только снег и холод, мертвую тундру, по которой бродили небольшие стада оленей. Чуть ближе к солнцу, средь сочного кустарника, паслись мохнатые длинноносые товлынги, набивая себе брюхо.
– Во-от с такими бивнями! – Семенко развел руки, насколько хватило размаха. – А то и больше! Вот токмо копьем их, вестимо, не взять. Велики больно туши. Разве токмо верхом, на скаку, да пикой – тогда пробьешь. Да и то в сердце попасть надобно. Мы же и подходить не стали. Чего тревожить попусту?
Почти сразу вслед за волковским дозором вернулся Кондрат Чугреев, махнул рукой на юг:
– До первых опушек дня два пути. В трех днях, мыслю, уже чаща будет. Над ней мы дым заметили. Один, правда, всего. Однако дальше не пошли. Наследить возле ворога побоялись. Коли о появлении нашем дикари проведают, нам тут, без убежища, несдобровать.
Василий Яросев, посланный на восток, вернулся с известием о полноводной реке, перекрывающей путь дальше всего в одном дне пути.
– Прости, атаман, брода не нашли, – развел руками казак. – Переплыть можно, сажен десять всего от берега до берега. Да токмо ведь куда вплавь с нашими ранеными?
– Никуда, – согласился Иван Егоров. – Однако река – это хорошо… Места удобные для лагеря есть?
– Несколько пляжей просторных заметили на боковых протоках. Иные со стороны солнца бесовского деревьями поросли. Коли там встать, то даже с драконов издалека не углядят.
– Что же, – недолго раздумывал воевода. – Коли так, то веди.
За два дня, без спешки, путники перебрались на берег найденной казаками реки, перетянув пологами пару узких, вдающихся глубоко в кустарник галечных пляжей, после чего взялись за однообразный, но жизненно важный труд: резать длинные и гибкие ивовые прутья и плести из них двух-трехсаженные щиты. Пока женщины и раненые возились с этой нудной работой, мужики поздоровее, раздевшись, уходили в реку и наискось к течению вбивали в дно колья, в нескольких шагах один от другого. Михейко Ослоп ухитрялся сделать это даже на самой глубине – ему роста хватало. Затем к кольям привязывались ивовые щиты – и рыболовный закол был готов. Идущая снизу против течения рыба натыкалась на ивовую стену, шла по ней до отмели, там отворачивала вниз, упиралась в другую, короткую преграду, направленную круто вверх по течению, поворачивала, возвращаясь к первой стене, поворачивала… И так по кругу до тех пор, пока поутру не приходил рыбак с корзиной и не вычерпывал собравшуюся добычу.
Закол наконец-то избавил ватагу от голода – однако все знали, что ненадолго. Даже самое уловное место всегда быстро оскудевает, а потому до этого момента требовалось поставить еще несколько ловушек в достаточном удалении одна от другой, а лучше всего и вовсе на других протоках. Посему работа по плетению щитов и вбиванию кольев не прекратилась.
Пока большинство казаков занимались заколами, десяток Кондрата Чугреева спустился на два перехода вниз по течению реки, ближе к лесным зарослям, и свалил там огромную, в три обхвата, липу. В несколько топоров казаки всего за два дня вытесали из нее пятисаженный челн-долбленку, с которым и вернулись к лагерю – шестеро на веслах, остальные пешком. Без лодок казаки чувствовали себя как без рук, не умели жить пешеходами!
Управившись с первым челном, они отправились за вторым, а потом на двух лодках и с готовыми щитами на кормах отплыли далеко на север, ставить отдаленные заколы там.
Жизнь опять налаживалась – у ватаги имелись и дрова, и еда, и крыша над головой. Пусть это был всего лишь кожаный полог, но от дождей и ночной росы он оберегал, а оставаться тут вечно казаки не собирались. Раненых на ноги поставить – а там можно и снова о долге своем христианском вспомнить…
Правда, жизнь под общим пологом не оставляла людям возможности остаться наедине, и потому многие пары во время обеденного отдыха уходили куда-нибудь подальше в густые ивово-ольховые заросли.
Разумеется, Митаюки-нэ тоже брала за руку своего избранника и уводила по уже натоптанным узким тропкам далеко-далеко, в маленькое уютное гнездышко из сломанных и переплетенных в несколько слоев ветвей, на мягкое ложе, принадлежащее только им двоим… Всего три сотни саженей от лагеря – но туда не доносилось ни единого постороннего звука. Никаких голосов, стука топоров, хруста ветвей, никаких рыбных и дымных запахов. Только легкое дыхание ветра, только аромат свежих почек, только пение птиц, только стрекот кузнечиков – и жаркое дыхание двух сплетенных воедино людей.
Вниз вдоль реки до второй тропы, оттуда в зеленую гущу ветвей и листьев… Митаюки несколько раз многообещающе оглянулась на дикаря, потянула чуточку сильнее, думая над тем, чем удивить воина на этот раз? Ибо, как гласит учение девичества, твой мужчина при встрече с другой женщиной не должен испытать ничего, кроме разочарования. И тогда он не пожелает искать других. А также мужчина всегда должен быть насытившимся. Дабы влечение к недостойной пустышке не возникло из простой голодухи…
Серьга вдруг замедлил шаг, ощутимо дернув юную шаманку за руку, вынудил обернуться.
– Ты чего, Матвей?
Казак медленно сделал еще два шага и остановился. Немного удивленное лицо, блеклый бессмысленный взгляд, ровное дыхание… Митаюки ощутила ползущий по спине холодок, насторожилась и вскоре услышала то, что ожидала: мерное потрескивание ломаемых ветвей, влажный шелест ивняка по движущимся телам.
– Пусти, пусти меня, подлый дикарь!!! – громко заорала она на языке сир-тя. – Пусти, вонючее животное! Отцепись от меня! Не дамся!
Шаманка отпустила руку казака, спиной вперед отлетела в кустарник, закрутилась в ветвях, ломая их, вскочила, бросилась бежать, поминутно спотыкаясь, падая, снова вскакивая, крича и прорываясь дальше. Через несколько шагов она увидела впереди, среди ветвей, смуглые полуобнаженные тела – сильные, смуглые, лоснящиеся от ароматного масла. Идущие гуськом воины сжимали в руках копья, а с их поясов свисали тяжелые боевые палицы с каменным навершием. Яркий, как солнце, золотой медальон указал вождя, шамана воинов, и Митаюки кинулась к нему, упала в ноги, пытаясь их обнять:
– Сир-тя! Великие сир-тя! Вы спасли меня! Вы оберегли меня от насилия, могучие воины! Какое счастье! Вы спасли меня в самый последний момент!
Отряд остановился, окружая спасенную девушку. Их было десятка полтора – крепких, опытных воинов лет двадцати с небольшим, а не наивных юнцов. Шаман же выглядел и вовсе полувековым мудрецом. Немудрено, что он смог подавить волю казака на таком удалении, даже не видя врага.
– Вы мне не чудитесь, сир-тя? – внезапно испугалась Митаюки, заметавшись в окружении могучих красавцев. – Вы существуете? Откуда вы здесь?
– Могучий Такрахаби заметил здесь странное, – ответил вождь. – Повелел проверить.
Юная шаманка ощутила в его словах ту эмоцию неуверенности, каковая означала, что сир-тя не знал, кого и что встретит. Похоже, колдуны и вправду потеряли след своих врагов…
– Они здесь, здесь! – радостно подтвердила Митаюки, часто-часто кивая. – Вы ищете дикарей? Они здесь, я все покажу!
Девушка повернулась, быстро пошла вперед, обгоняя воинов, вытянула руку вперед:
– Это гнусное порождение окраин мучило меня. Он пытался меня изнасиловать!
Митаюки подскочила к Матвею, с силой вцепилась пальцами в его щеки:
– Поганый дикарь! Теперь ты сдохнешь! Тебя будут пытать! – Она переложила ладонь на лоб Серьги, качнулась вперед, глядя в самые глаза: – Тебя станут жечь по частям, долго и мучительно, и не вздумай даже шелохнуться, не то убьют, и я лично не дам тебе умереть, пока твоя мужская плоть не обуглится, как головешка… – Ее переход на русский язык был столь коротким и стремительным, что никто его, похоже, не заметил. Митаюки прищурилась и напряглась, вытягивая из разума Матвея чужую волю, закрывая от вражьей силы, вычищая порчу и сглаз: – Ты будешь молить о смерти. Ползать и целовать мои ступни. Ты станешь умолять… Мучиться… Сдохнуть…
Напряжение колдовской схватки давалось девушке с трудом, она стала сбиваться в словах.
– Что ты делаешь, шаманка?! – заподозрил неладное вождь отряда.
Митаюки торопливо сняла свой амулет, повесила на шею Серьги и отступила:
– Теперь можешь шевелиться…
– Хорошо, – глубоко вздохнул казак, так же шумно выдохнул и вытянул из ножен саблю. Расстегнул пояс, резким движением стряхнул с него ножны и подсумок, вторым – обмотал ремень вокруг левого кулака.
– Убейте их!!! – истошно завопил шаман сир-тя, и лишенная амулета Митаюки буквально окаменела от удара его парализующей воли.
Воины вскинули копья, и Матвей бросился вперед. Сразу пять копий со всех сторон метнулись ему в грудь, но казак упал в прыжке, проваливаясь под них, долетел почти до ног шамана, снизу вверх вонзил клинок в живот и глубже, под ребра. Тут же откатился, освобождая место для копейных ударов, рубанул сир-тя по близким ногам, катнулся назад, ударил других, вскочил, отбил брошенное в него копье, ринулся в атаку, перепрыгивая еще только падающего шамана, просел почти на колени. Опять оказался под вытянутыми в выпаде копьями, быстро нанес два укола в животы, отпрянул, перекатываясь через тело шамана, вскинул левый кулак, принимая удар дубины на толстый слой дубленой кожи, стремительным взмахом рубанул ребра под вскинутой рукой врага, отпрянул, пропуская направленный в лицо укол, хлестнул клинком вдоль древка, отсекая пальцы, и нашел миг, чтобы быстро оглянуться на Митаюки.
Девушка стояла на месте, медленно стряхивая оцепенение после парализующего удара, и никак на взгляд ответить не смогла.
– А-а-а!!! – Казак заиграл саблей, рисуя справа и слева два сверкающих круга, понуждая попятиться оставшихся семерых сир-тя. Выдавил их на самый край утоптанной поляны – и вдруг резко метнулся на копья, в последний миг сделав шаг влево, поймал наконечник крайнего врага на клинок, толкнул вверх, нырнул, резанул тому живот самым кончиком оружия, отпрянул, уходя еще дальше, за раненого воина. Остальные попытались напасть все разом, но смешались в давке, их копья перекрестились и заклинились, а Серьга, пользуясь заминкой, поверху уколол двух ближних врагов в горло, полез в кусты им за спины, делая копья и вовсе бесполезными.
Два воина догадались отскочить на открытое, утоптанное место, двое других бросили копья и схватились за палицы, вскинули оружие. Стремительная сабля щелкнула по одному запястью, обратным движением рубанула голову. Вторая палица упала на накрученный ремень – а клинок вонзился в открытую грудь.
– Ну, кто тут еще?! – Матвей Серьга, опустив руки, быстро пошел на копейщиков.
Они ударили дружно, слитно, в совсем близкую грудь – но руки, вскинутые в последний миг, развели наконечники вправо и влево от тела. Еще шаг – со свистом опустившаяся сабля снесла половину черепа одному, тяжелая скрутка ремня на миг оглушила другого. Казак откачнулся, рубанул поперек – и голова, чуть подпрыгнув, покатилась во влажный липкий ивняк.
Он стоял посреди просторной утоптанной поляны воплощением грозной мужской мощи, непобедимый, как Сиивнганив, бог семи смертей, ногами в луже крови и сам забрызганный ею с головы до пят, и обводил место схватки взглядом, от прикосновения которого, казалось, съеживалась в ужасе листва и пригибались ветки. И Митаюки внезапно страстно, безумно, с невыносимой страстью захотелось оставить в себе хоть маленький кусочек этой дикой мощи. С лихорадочной спешкой она сдернула через голову кухлянку и вцепилась в Матвея, опрокинула его в переплетение ветвей.
Но казак поймал и сам сгреб девушку, скинул вниз, вдавил в песок, подмял, овладел, ломая все преграды, и от ощущения в себе этой грубости Митаюки внезапно полыхнула, исчезая в алом мареве наслаждения, закачалась, полетела, вынырнула на миг, дабы увидеть перед собой лицо Серьги, и снова ухнулась в марево, плывя и раскачиваясь, ничего не осознавая вокруг, вынырнула – и тут же провалилась снова, словно раскачиваясь на непостижимых качелях страсти и блаженства…
Она вернулась в мир бессильная и счастливая, словно окунулась в священные воды бессмертия, нашла взглядом Матвея и просто смотрела на него с жадностью и восторгом, словно впервые увидев. Он сидел, кроваво-обнаженный, и чему-то улыбался. Положил руку девушке на колено, сказал:
– Я уж подумал, ты предала.
– Если бы ты погиб, меня бы тоже убили, – тихо ответила невольница.
– Пока я жив, тебя никто пальцем не тронет, – пообещал Матвей и вдруг спросил: – Как тебя зовут?
– Митаюки-нэ, – ответила девушка. – Но ты можешь звать меня просто женой.
– Для начала я попробую запомнить «Митаюки», – засмеялся казак и встал. – Так кто это был и откуда взялись?
– Дозор сир-тя, Матвей. Сюда не долетают наши ящеры, им тут зябко. Вот шаманы и послали пеших воинов. Колдуны потеряли нас, Матвей. Ты должен обязательно сказать об этом атаману! Тебя ждет слава!
– Как потеряли, так и нашли, – поморщился казак. – Дозора хватятся и сразу все поймут.
– Не скоро хватятся. Пешие дозоры ходят медленно и далеко. Много дней минует, пока начнут беспокоиться.
– Будем надеяться… – Серьга начал одеваться.
Митаюки присела возле шамана, сняла с него медальон и нравоучительно произнесла:
– Обречены гибели те, кто не умеет воевать за свою землю.

Глава 6
Зима 1583 г. П-ов Ямал

Лазутчики 

Переданный Матвеем золотой медальон воеводу казаков, понятно, ничуть не порадовал. Первым делом он послал на место схватки Ганса Штраубе с двадцатью казаками – пройти по следам нежданного ворога. Мало ли, еще где кто таится? Ну, и трофеи прочие собрать. В нынешнем положении ватаги даже каменные палицы и копья с бронзовыми наконечниками могут пригодиться.
– Жена сказывала, дикари пешие дозоры далеко рассылают, скорого возвращения не ждут, – добавил Серьга. – Вестимо, раньше чем через седьмицу не хватятся. Ну а другой дозор, для проверки, ден через десять соберут, не ранее.
– Больно уж разумна девица твоя, – прищурился воевода. – В дела ратные носик свой вздернутый сунуть постоянно норовит. Верить-то ей можно?
– Кабы не она, жарили бы меня ныне дикари над костром на вертеле! – Матвей нахмурился, у него заиграли желваки. – Она им головы заморочила и оружие мне вернула.
– Тогда поверим… – согласился Егоров, покосившись на полонянку, всю мокрую и во влажной кухлянке. – Чего в воде-то оба?
– Кровь в реке смывали.
– Понятно… Десять дней, сказываешь? – задумчиво повторил Егоров, не отрывая взгляда от Митаюки, старательно окалывающей подобранный где-то камень на острие. – Да еще пока доберутся, пока вернутся и тревогу поднимут. Это еще седьмица пройдет. Нападение на нас подготовить тоже время надобно… Пожалуй, месяц спокойной жизни у нас еще есть. Увечные на ноги встать успеют… Ты смотри, скромница какая! Вся в хлопотах хозяйских. И не скажешь… – Атаман ободряюще похлопал Матвея по плечу. – Молодец, казак. Отдыхай.
Немец с воинами вернулся уже в темноте, кратко отчитался:
– До лагеря их ближнего дошли. По следам, десятка полтора ворога было, больше бы там не разместилось. Выходит, полегли все, тревогу поднимать некому.
– Это славно, – кивнул Егоров, вороша ногой принесенные казаками копья, палицы, пояса. – Вот токмо дикари про нас хоть какие-то подозрения имеют, мы же про них и вовсе ничего. Как станем обороняться, коли не знаем, чего ждать от них? Сколько их, чего замышляют, какой силой? Сюда ведь, полагаю, драконов своих теплолюбивых им не загнать. Выходит, или менквов нашлют, или других зверей искать станут. А их собрать надобно… Это что?
Воевода присел, вынул из груды трофеев ремень с тиснеными на нем непонятными знаками и рисунками, с бронзовой застежкой и тяжелым бронзовым же ножом в замшевых ножнах. В поясной сумке лежали каменные бусы из невзрачных окатышей, берестяные туесочки с мазями, пара толстых иголок, моток нитей, костяное шило и прочая подобная мелочь.
– Золота нет, цена копейка… – Егоров поднял глаза на немца, на других казаков. – Разве не заслужила? Сотоварища нашего спасла, в деле нашем помогает.
– Коли с ней добычей делимся, то за вольную тогда выходит… – усомнился Семенко Волк.
– В остроге не осталась, по своей воле с нами пошла, – напомнил воевода. – Увечных на берегу морском лечила, хитрость придумала, как скрыться от чародеев на драконах. Или круг?
– Чего людей тревожить, атаман? – безнадежно отмахнулся Волк. – И так ясно, что не держит ее никто за полонянку. Она за Серьгой ныне как за каменной стеной. В своей воле она, чего уж там…
Иван Егоров поднялся с поясом, дошел до Матвея, протянул пояс дикарского вождя ему, слегка кивнул в сторону девушки. У казака дернулись вверх брови, посветлело лицо. Он сгреб трофей, похлопал Митаюки по плечу:
– Вставай, женщина!
– Что случилось?! – Девушка вскочила, тревожно закрутила головой, оказавшись под взглядами десятков глаз. – Матвей, что с тобой?
– Мы тут с сотоварищами так решили, Митаюки, – кивнул на воеводу и стоящих поодаль казаков Серьга, – что негоже жене моей, казачке вольной, в одной рубахе ходить, камнями колотыми лозу резать да лишь отвагою от ворога отбиваться. Вот… – Он опоясал юную шаманку ремнем языческого вождя. – Носи! По чести и по совести, твой первый трофей.
Девушка взвизгнула от восторга, прыгнула на Матвея, обхватив руками и ногами, повисла на муже, целуя лицо и тыкаясь губами в густую бороду. Казаки дружно рассмеялись, а Митаюки, немного успокоившись, прикусила нижнюю губу и многозначительно взяла Матвея за руку…
Снова Матвея Серьгу казаки увидели только на рассвете, сразу замахали руками:
– Куда ты пропал, вояка? Тебя Силантий обыскался, беги к нему!
Своего десятника воин застал на берегу, тот вместе с Маюни и уже вполне бодрым Ухтымкой грузили в челнок небольшой короб с ломтями мелко нарезанной сушеной рыбы. Копья лежали уже внутри.
– Где тебя носит, Матвей? – недовольно буркнул десятник. – Совсем разума с девками своими лишились… Давай поднимай лодку, отплываем.
– Ага… – Не вдаваясь в расспросы, казак взялся за борт, сталкивая челнок на воду.
– Как, куда?! – растерялась Митаюки. – Матвей, стой!
– Ухтымка!
– Маюни!
Женщины потянули к себе каждая своего мужчину. Силантий Андреев, уже севший в челнок, раздраженно отвернулся и сплюнул:
– Бабы…
– Мой амулет на тебе, Матвей! – вцепившись двумя руками в бороду казака, торопливо сказала Митаюки. – Поклянись мне, что не снимешь его. Поклянись именем своего бога!
– Господом Исусом клянусь, – послушно перекрестился Серьга.
– Не забудь! – Казачка Митаюки поцеловала мужа в губы и отпустила.
– Ну, скоро?! – недовольно поторопил Силантий.
Ухтымка, сорвав последний поцелуй с губ Тертятко-нэ, полез в челн, следом перешагнул борт Матвей. Маюни, с трудом разжав пальцы, удерживающие ладонь Устиньи, прыгнул в лодку последним, и челнок, раскачиваясь с борта на борт, покатился вниз по течению.
– Ух ты, прямо как на пожар торопимся! – взялся за весло молодой казак. – Куда такая спешка?
– Воевода наш полагает, дозоры дальние в земли колдовские у нас лучше всех прочих получаются, – мрачно ответил Силантий. – И тебя, баламут, тоже в лазутчики мои зачислил. Ныне повелел забраться во владения чужие как можно далее, проведать, что происходит там, чего дикари творят, готовят и замышляют, и с тем известием не позднее нежели чем через две седьмицы вернуться.
– Как же мы их замыслы проведаем, десятник?
– Ты не о том помышляй, баламут, а о травке, веточках и цветочках! Понял?! Смотри у меня! Опять свару пустую затеешь – я тебя сам драконам здешним скормлю!
– Да ладно, один я нешто спорил?
– Чего-о?! – повысил голос Андреев.
– Травка, веточки, цветочки; травка, веточки, цветочки, – тут же забормотал Ухтымка, старательно работая веслом.
– Так-то лучше, – одобрительно кивнул десятник.
– Замаскировать челнок не мешало бы, – напомнил Матвей.
– Здесь кусты, в лесу деревья, да-а, – сказал с кормы остяк. – Здешняя маскировка лесу не годится. Там надобно прятаться, да-а.
Челнок мчался вниз по течению со скоростью бегущего человека, и в лес лазутчики проникли задолго до сумерек. Остановились возле корявой ольхи, нависающей над водой, наломали с нее веток, растопырив в стороны, срезали несколько шматков коры, развесив на борта, – и покатились дальше.
– Травка, листики, – ненавязчиво напомнил Силантий Андреев, и казаки послушно забормотали этот простенький наговор от колдовского взгляда.
Верный своей привычке, на ночь десятник останавливаться не стал. Дал людям по горсти сушеной рыбы, червячка заморить, и велел уставшим укладываться на днище, оставив дежурить одного кормчего. Первым был Матвей, затем Ухтымка, Маюни, а перед рассветом за весло взялся сам десятник. Именно при нем лодка проплыла мимо языческой деревни – Силантий хорошо разглядел в серо-желтых предрассветных лучах и крытое шкурой капище с драконьим черепом на коньке, и два небольших строения от него по бокам, и несколько чумов в отдалении. Никаких караулов и даже сторожей, ничего тревожного. Обычная спящая деревня, не подозревающая, что где-то рядом идет война.
С рассветом лазутчики подкрепились и налегли на весла, не довольствуясь величаво катящимся течением. В прозрачной воде было видно, как над песчаным дном проносятся стайки рыб, как пасутся возле кустов водорослей неторопливые темные туши. В одном месте путникам попался на глаза молодой длинношей. Туша у него была будто у коровы, однако же шея и хвост – сажени по две. Бродя на своих толстых неуклюжих ногах по спину в воде, малыш прямо с глубины огладывал листья со свисающих над руслом плакучих ив.
Как раз в этот момент на берегу между стволами показалась стая крупных пернатых волчатников. Они голодно глянули на челнок, потом на пасущегося длинношея. Однако лезть в глубокие текучие воды не рискнули, отвернули в чащу. Малыш же, похоже, смертельной опасности не заметил вовсе. Опустил голову, для разнообразия вырвав клок речной крапивы, заглотал и снова задрал морду к веткам.
Река повернула налево, потом направо, в каждой излучине темнея бездонными омутами, отвернула вправо, почти прямо на запад, и широко разлилась, обмелев до глубины по колено. На многочисленных отмелях этого разлива густо росли камыши всех видов, а местами даже осока. Челнок очень скоро зашуршал днищем по песку, и казаки, чтобы не сесть на брюхо, повыпрыгивали наружу, повели лодку, удерживая ее за борт. Почти сразу зашелестела трава, из нее появилась змеиная голова размером с кадушку, вперилась в людей немигающим глазом. Силантий и Матвей тут же потянулись в челнок за копьями, Ухтымка схватился за топор. Змей оказался мудрым – голова опустилась и исчезла среди рогоза, только стебли закачались, выдавая местоположение туши.
– А ведь это брод! – оглядел россыпь травяных островков десятник. – Коли по берегу сюда подойти, реку пересечь без труда можно.
– Коли пешими, то переходов пять от нынешнего лагеря получится, – прикинул расстояние Ухтымка.
– Сир-тя впереди, да-а.
– Чего говоришь, остяк? – оглянулся на него десятник.
– Сир-тя, – указал рукой Маюни.
– Дикари! – Ухтымка и Матвей резко пригнулись, прячась за челнок. Силантию прятаться оказалось некуда, и он просто присел, наклонившись к самой воде.
Стоянка язычников находилась ниже по реке, уже за перекатом на излучине. Несколько чумов у самой воды; огромный дракон, рвущий окровавленную тушу и время от времени раскидывающий пятисаженные крылья; пара воинов с копьями, стоящие спиной к лазутчикам…
– К берегу! – одними губами приказал десятник, указывая вправо.
Казаки повернули челн, спрятались за ним, издалека похожим на поваленное дерево, и стали медленно толкать лодку, пробираясь от одного камышового куста к другому. Островки и мешали и выручали одновременно, прикрывая лазутчиков от вражеских глаз.
Выбравшись под деревья, мужчины разобрали копья, Ухтымка и Матвей сунули за пояса топоры, Маюни взял палицу – и все вместе стали пробираться по воде под самыми корнями деревьев, дружно нашептывая:
– Вкусная сочная травка, хочу скушать розовый цветочек. Какие вкусные веточки…
В полутора сотнях саженей от колдовского лагеря деревья выдавались в реку небольшим мыском. С него, распластавшись среди корней и травы, Силантий Андреев и рассмотрел ворога со всей внимательностью, после чего вернулся к товарищам, сидящим за обросшими густым зеленым мхом стволами.
– Их там много, с полсотни будет, – поглаживая бороду, рассказал он. – С копьями, дубинами, иные с медальонами золотыми на груди. Баб нет, знамо стан ратный. Два струга больших, дракон летучий, кувшины большие с едой. Видел, как дикари из них хлебают. Еще два десятка менквов с ними, но странные. Сгрудились на краю поляны и сидят полусонные.
– Вестимо, колдовством они оглушенные, да-а, – предположил остяк. – Сир-тя их для работы захватили, а пока не нужны, так и усыпляют. Да-а…
– Может статься и так, – согласился десятник. – Еще я там несколько зверюг больших углядел, кусты в сторонке жрут. И кучу мяса, каковой тварь летучую кормили. Чего не увидел, так это караульных. Может, не опасаются колдуны ничего средь земель своих. А может, в схронах затаились, дабы ворог не подкрался и не убил незаметно.
– Мыслю, у них тут что-то заместо острога, – встрепенулся Ухтымка. – Они тут отдыхают, едят, скотину свою кормят, отсюда в вылазки отправляются.
– Ты о траве мыслить должен, баламут! – осадил его десятник. – Вот же чума бестолковая на мою голову! – Силантий опять пригладил бороду. – Тайком мимо такого лагеря нам не проплыть, больно уж глаз много. Обойти тоже не получится. Долбленку через лес вчетвером не пронесем, больно уж тяжелая. Поднять, может, и подымем, но намучаемся. Нашумим…
– Так, может, вернемся, да-а? – предложил остяк. – Деревню близкую мы нашли, лагерь сир-тя нашли, брод нашли, других воинов чужих не встретили, да-а. Есть о чем воеводе Егорову рассказать.
– Приказано было неделю в один конец, неделю обратно, – ответил десятник. – Мы же в пути второй день всего. Возвертаться рано.
– По мастерству своему дикари супротив нас один к десяти считать можно, – почесал в затылке Матвей. – Нас бывалых трое. Кабы их десятка три набиралось, можно бы и рискнуть, на пиках прорваться. Но супротив полусотни не устоим.
– А еще менквы, да-а…
Тут внезапно послышались резкие громкие хлопки, гортанные выкрики, по воде побежали волны.
Силантий, удивленно приподняв брови, спешно выполз на мысок, тут же вернулся обратно:
– Дракон улетел, и самый старый из колдунов тоже. Еще двое в лодку забираются, и два десятка воинов с ними. Сюда, знамо, не поплывут, переката им не одолеть. Мелкий. А вниз по течению укатятся быстро и далеко. Стало быть… – Он посмотрел на Серьгу.
– Три десятка и остается… – легко подсчитал тот. – Коли врасплох нагрянуть, то половину побьем еще до того, как спохватятся.
– Поперва бы узнать, есть ли у них дозоры тайные возле лагеря али нет? – с сомнением покачал головой осторожный Силантий.
Маюни вздохнул, расстегнул пояс, стал стаскивать малицу.
– Ты чего, остяк? – не понял десятник.
– Вы видом белые, а я как сир-тя, да-а, – деловито ответил паренек. – Поплыву мимо лагеря на челне. Коли есть сторожа, окликнут обязательно. А нет – токмо в лагере заметят, да-а.
– И как тогда выкручиваться станешь?
– Улыбнусь, помашу рукой радостно, да-а. Удачи пожелаю. Дальше поплыву. Приставать не стану, да-а. Ниже место найду. Вернусь, в битве помогать буду. Я умею, да-а. Я на море дрался, пять людоедов свалил.
– Иначе сделаем! – неожиданно решил Силантий. – Проплывешь мимо дикарей, пристанешь за излучиной к берегу и жди нас. А мы ворога просто лесом обойдем и тебя там отыщем. Мы ведь не воевать посланы, а тайны здешние проведать. Коли без сечи обойтись можно, то сие токмо на пользу. Давай, остяк, плыви. С богом!
Маюни, избавившись от способной его выдать мансийской малицы и вовсе уж не местной сабли, спрятал все это на дно челнока, оттолкнулся от корней, мерно заработал грубо отесанным веслом. Казаки же, выбравшись на берег, по суше миновали мыс и стали пробираться дальше через заросли недалеко от среза воды, поглядывая на реку сквозь переплетение ветвей.
По течению челнок, даже без спешки, все едино быстро их обогнал, вскоре поравнявшись с краем вытоптанной луговины, на которой расположился языческий ратный стан.
– Не окликают, – облизнул пересохшие губы Силантий. – Вестимо, колдуны на покой в землях своих полагаются, беды не хоронятся. Ох, татары их быстро бы уму-разуму научили…
Воины медленно, осторожно крались дальше, а от реки тем временем послышались крики. Воины сир-тя заметили странную, опушенную ветвями и замаскированную корой лодку с одиноким обнаженным гребцом и махали ему, требуя пристать к берегу. Маюни улыбался, кивал, дружелюбно махал рукой, но – не слушался. Дикари стали собираться к воде, многие угрожали копьями, хотя лезть в реку не спешили.
– Ух ты! Кажись, попался наш остяк, не пропустят…
– Вижу! – огрызнулся Силантий, ускоряя шаг. Теперь он уже не таился, однако увлекшиеся гребцом язычники на шум в лесу внимания не обратили.
К берегу вышел седовласый дикарь с медальоном, вскинул руки. Тут же из кустарника напротив соскользнула в воду змея толщиной с человека и саженей пяти длиной. Еще одна подняла голову из воды ниже по течению, поплыла к лодке. Остяк испуганно заголосил, навалился на весло, круто поворачивая, погреб к берегу. Собравшиеся там дикари расхохотались, многие стали помахивать ладонями – дразнили.
Казаки тем временем выбрались на край лагеря, тихо ругнулись, узрев изрядную стаю менквов, с полсотни воинов сир-тя и трех колдунов, один из которых подманивал к себе остяка, другой сидел в глубине стоянки, почти у чумов, поджав под себя ноги, раскинув руки и замерев, а третий, сложив руки на груди, стоял чуть в отдалении за спинами веселящихся дикарей.
– Как же так? – изумленно охнул десятник. – Своими глазами видел, как половина копейщиков к стругу шла!
– Может статься, они не отплывать собирались, а лишь лодку спускать помогали? – пожал плечами Серьга. – Какая теперь разница? Мальчишку нашего выручать надобно!
– Ух ты! Втроем супротив полусотни?
– Смерти славной забоялся, казак? – с презрением оглянулся на него Матвей.
– Я испугался?! – задохнулся от возмущения Ухтымка. – Да я!..
– Чародея первым валить надобно, – указал на ближнего язычника с медальоном Серьга. – Без магов язычникам половина силы долой.
– Токмо тихо! – упредил десятник.
Казаки выбрались из тенистой чащи, молча побежали вперед, стремительно сокращая расстояние до врага. Услышали тревожный вскрик – и с удаления в полтора десятка шагов дружно метнули копья. Предупрежденный колдун обернулся, но только для того, чтобы принять три тяжелые пики себе в грудь, а не в спину.
Матвей ощутил что-то, похожее на удар подушкой, ноги его переплелись – и он кувыркнулся на песок, по инерции перевалился с боку на бок. Голова гудела, амулет на груди кололся, словно иголками, руки и ноги слушались плохо. С трудом он поднялся на колено и замер, увидев скрюченные, мелко вздрагивающие тела своих товарищей.
«Колдовство! – понял Серьга. – Чародей конечности давит…»
Колдун же, что-то зло выкрикивая, шел от чумов к пришибленным его волей казакам. Это был тот, что сидел на корточках: тоже седовласый, с морщинистым, словно сушеный инжир, лицом и широкими плечами, в безрукавке из тонкой замши, вышитой квадратиками и украшенной меховыми кисточками. В нескольких шагах от своих пленников сир-тя выдернул сверкнувший желтизной нож, вскинул к плечу. Круглое старческое лицо исказила гримаса ненависти.
Дольше Серьга сдерживаться не смог: схватился за рукоять сабли и, выдергивая ее из ножен, сразу рубанул снизу вверх поперек груди колдуна. И тут же, обратным движением – с размаху по шее.
Тело чародея сделало еще несколько шагов и только после этого рухнуло вперед, голова же осталась где-то позади.
Толпа дикарей охнула от ужаса, казаки закашлялись, поднимаясь с песка, а Маюни, тонко и яростно взвыв, прыгнул на колдуна перед собой и стремительно вогнал свой нож тому в основание шеи.
Толпа язычников заревела снова, на этот раз от гнева. Те, что имели копья, вскинули их над головами, прочие схватились за палицы – и ринулись на врагов.
Маюни, увидев толпу бегущих на него одного оскаленных сир-тя, отреагировал мгновенно: метнулся к реке, прыгнул в челнок и быстро-быстро погреб, чуть не сразу оказавшись на середине реки. Пытавшиеся поймать его вороги забежали на глубину по грудь и там остановились, грозя вслед кулаками. Потом повернули в помощь остальным.
Казаки злобную толпу встретили саблями, привычно подбивая копья вверх, уклоняясь, подныривая под длинные древки, рубя руки и коля тела…
– Веселей, ребята! – радостно захохотал Матвей. – Наш ныне праздник, други! Покажем нехристям, как казаки умирать умеют!
Его зловещий хохот вынуждал дикарей пятиться, стараться ударить издалека – сберечься, а не победить. Возможно, только потому тройку храбрецов толпа и не смяла сразу, не втоптала в песок, а попыталась окружить, зайти за спину, уступая место на острие атаки друг другу и не спеша ощутить прикосновение сверкающих изогнутых клинков, которыми так ловко орудовали белокожие пришельцы. Даже менквы – и те повели себя храбрее. Избавившись от оглушающей воли колдунов, усталые и голодные, они сразу устремились на близкую и вкусную добычу, не особо беспокоясь тем, что воинов сир-тя больше почти вдвое и что у них есть копья и палицы.
Задних воинов зверолюди просто передавили, хватая со спины за головы, дергая к себе и ломая шеи, откидывая назад и хватая новых. Занятые битвой дикари далеко не сразу поняли, что их безнаказанно истребляет новый враг. А когда хруст костей и предсмертные стоны заставили обернуться – преимущество в числе было уже не у них.
– К реке! – рявкнул Силантий, ощутив слабину в напоре язычников, ухватил направленное в грудь копье под наконечник, рванул, выдергивая из строя молодого дикаря, рубанул его по лбу, концом древка ударил в живот другого, вынуждая согнуться, хлестнул саблей подставленную шею, ринулся в открывшийся проход.
Ухтымка и Серьга побежали следом. Сир-тя качнулись было за врагами – но Матвей, подобрав с песка чужое копье, метнул его в толпу, подхватил другое… Дикари шарахнулись – казак помчался за товарищами.
– Струг! – Десятник командовал кратко, но товарищи понимали его отлично, навалились на нос полувытащенной лодки. В горячке схватки они, не ощутив ее огромной тяжести, моментально столкнули лодку на воду, забрались внутрь, зашарили вдоль бортов. Весел не оказалось, и Матвей тут же взялся грести древком копья. Андреев попытался воспользоваться своим как шестом, но дна не достал и тоже принялся худо-бедно грести.
Сир-тя беглецов не преследовали, им было не до того – менквы явно одолевали своих щуплых, хотя и вооруженных врагов.
– Ух ты, отбились! – упал на дно захваченного струга молодой казак. – А я уже с жизнью распрощался! Ну что, десятник? Нам теперича опять о травке думать али можно так далее плыть?
– Думай, чем грести станешь, баламут! – огрызнулся Силантий. – Али полагаешь, мы тебя теперь до старости катать взялись?
Ухтымка зашевелился, заглядывая под лавки и перекатывая корзины, покачал головой:
– Ничего! К берегу причаливать надобно. Может, из лозы лопасть сплести получится?
– Ну его к лешему, – поморщился Андреев. – Тут лучше не задерживаться. Пока течение несет, то и обойдемся.
На некоторое время путники примолкли, однако вскоре молодой воин встрепенулся:
– Ух ты, гляньте! Маюни!
Остяк таился под прибрежными кронами, плохо различимый на ветвистом челне рядом с низкорослыми деревьями. Кабы сам не помахал – так и не заметили бы.
– Чего прячешься?
– Так сами же велели ниже по реке ждать, пока найдете, да-а… – ответил паренек.
– Вот и нашли! – обрадовался Силантий. – Весло свободное дай! Да к нам во след пристраивайся. На двух кораблях далее поплывем.
– Сир-тя вас не видели? – многозначительно указал на небо остяк.
– Вот проклятье! – зло сплюнул десятник. – Я про них и забыл!
Казаки вскинули головы и сразу увидели в отдалении раскинувшего крылья дракона, на шее которого сидел хорошо различимый колдун.
– Если он нас видит, почему не нападает? – удивился Ухтымка.
– Вестимо, нечем, да-а, – ответил остяк. – Они ведь сами не кидаются. Зверя ищут.
– Или плывем в нужную ему сторону… – добавил Силантий.
Правота десятника подтвердилась, когда через пару верст впереди показался дикарский струг – колдун на носу, четверо воинов на веслах. И вновь Матвей ощутил покалывание под амулетом, тяжесть в конечностях. И опять предусмотрительно замер, прикидываясь парализованным. И только в трех шагах от врага – вдруг вскинул копье и метнул в цель!
Колдун привстал, захрипел, свалился за борт, а казаки с дружным кличем:
– С нами бог!!! – выхватили сабли и прыгнули на вражеский корабль.
Дикари попытались отбиваться веслами, которые были у них в руках, и даже смахнули в воду излишне рьяного Ухтымку, но более опытные Силантий и Матвей быстро погасили сопротивление, отправив гребцов вслед за их колдуном.
– Неплохо для начала! – не удержался от возгласа десятник Андреев. – Два струга вместо одного челна! Эй, Ухтымка! Ты на старый челн вылезай, его поведешь. А мы с Матвеем на этом устроимся.
– Вяленое мясо! – пошарив по коробам, нашел ценную добычу Серьга. – Кто проголодался? Тут на всю ватагу хватит!
Предоставив воде нести лодки, казаки хорошенько подкрепились, потом снова взялись за весла. И тут началось…
Гигантская змея, подняв голову над бортом челна, внезапно резко ударила Силантия головою в грудь, отчего десятник просто вылетел за борт, не успев даже шелохнуться, потом так же стремительно попыталась выбить и Матвея. Казак, уже зная об опасности, успел пригнуться, дернул саблю, попытался вонзить в тело. Клинок словно ударился в деревяшку, не нанеся видимых ран, а змея извернулась на борту, кинулась на него распахнутой пастью. Серьга сунул в нее весло, сам отпрянув вбок – и струг, потеряв равновесие, кувыркнулся, стряхивая своих буйных наездников в воду.
От неожиданности у Матвея перехватило дыхание. Загребая одной рукой, он поплыл в сторону, а когда от нехватки воздуха в глазах заскакали искры – медленно поднялся к поверхности, выставил над ней один лишь только рот, сделал глубокий вдох, снова поднырнул, в этот раз добравшись до берега, там встал на ноги, спрятал саблю, перевел дыхание.
На стремнине гибкая громадина продолжала битву с несчастным стругом, обвивая его всем телом и сжимая в крепких объятиях. Послышался хруст, кругом полетели щепки, словно лодку не раздавили, а взорвали. Змея развернулась, повернула голову и быстро поплыла ко второму стругу. Ухтымка, вскочив, отчаянно завыл. Матвей подумал – от ужаса. Но когда змея кинулась на паренька, тот вдруг поднял копье, и она сама нанизалась глоткой на длинную, в полтора человеческих роста пику. Правда, от могучего толчка казак сам отлетел на несколько саженей – но это было только к лучшему. Громадный гад забился в предсмертных судорогах и на глазах казаков быстро измолотил струг в мелкую щепу.
– Матвей, да-а… Помоги! – Маюни уносило вниз по течению. На груди остяк удерживал лицом вверх голову Силантия Андреева, одной рукой пытаясь грести к берегу. Но сил его явно не хватало.
Серьга поплыл к мальчишке, подхватил под плечи, заработал ногами, и вскоре оба выбрались на мель.
– Долбленка где? – первым делом спросил Матвей.
– Я увидел… Прыгнул… – тяжело дыша, объяснил Маюни. – Ее понесло, да-а…
– Проклятье! – Казак снова ринулся в воду, осмотрелся, стремительными саженками погнался за уплывающим челноком. Настигнув, толкнул к берегу, сам сплавал за уже уплывающими веслами, замеченными чуть поодаль. Пользовать для гребли копье ему больше не хотелось.
К тому времени, когда он добрался с челноком до Маюни, Ухтымка тоже был с сотоварищами.
– А ты храбрец, казачок, – похвалил паренька Серьга. – Завалил гадину!
– Еще невесть кто кого, – поморщился тот. – Брюхо все болит, отбила.
– Силантия в челнок давайте класть, да-а, – засуетился Маюни. – Колдун сир-тя новых зверей пригонит, искать станет. Бежать надо, прятаться, да-а… Прятаться и бежать, о траве думать. Раздеваться надо, в одежде плохо, да-а.
Положив оглушенного десятника в лодку, сложив в нее оружие и одежду, казаки снова двинулись вниз по реке, ведя челнок руками и пряча головы под привязанными к бортам ветками. Предосторожности оказались не напрасными – дракон с колдуном то по нескольку раз проносился совсем низко над рекой, то описывал круги в вышине, смещаясь вниз и вверх по течению. Чародей упорно выискивал беглецов. Но облепленная корой и украшенная ветками лодка слишком походила на упавшее дерево, чтобы узнать ее издалека, проносясь мимо на безумной скорости…
В сумерках путники остановились, быстро сложили костер из собранного окрест валежника, высекли искру… И вскоре грелись, приходя в себя после долгого пребывания в довольно холодной воде.
– Еще один такой день, и мы скопытимся без помощи дикарей, – мелко дрожа, сказал Ухтымка. – Не хочу больше в воде сидеть.
– Согреетесь, и поплывем, – ответил ему Силантий. – Днем будем прятаться. Маюни, ты все мясо съел, которое тебе давали, или что-то оставил?
– Оставил, да-а, – признался остяк.
– Тогда делись! – обрадовался Ухтымка.
Подкрепившись, высушив оружие и одежду, казаки раскидали кострище, перемешав угли с песком, и отправились дальше, до рассвета одолев еще с десяток верст. Найдя в первых лучах густые ивовые заросли, вытянули челнок под них, а сами свалились рядом, заснув мертвым сном.
К середине следующей ночи казаки выплыли из чащобы в редколесье, а к рассвету редколесье сменилось кустарником с отдельными чахлыми деревцами.
– Вот и похолодало, – оглядываясь, вздохнул Силантий. – Здесь, мыслю, чародеев со зверьем можно ужо не опасаться. Посему дальше плывем, в лодке по очереди покемарим.
К полудню кустарник исчез, уступив землю траве и мху, а вскоре впереди показалось море.
– Ух ты, места-то знакомые! – обрадовался, оглядываясь, молодой казак. – Глянь, здесь со зверьми пернатыми драка случилась. А там, чуть далее, с менквами насмерть рубились!
– Вижу, вижу, – согласно покивал десятник. – Давайте-ка влево от устья повернем, други.
Челнок, легко выскользнув в море, под ударами весел послушно помчался вдоль берега и через пару часов приткнулся носом между валунами под тем самым местом, куда когда-то выходил «морской проход» острога. Перебравшись через борт, казаки, держа руки на рукоятях сабель, медленно поднялись к развалинам своего павшего укрепления.
Здесь было тихо. Тут и там валялись в беспорядке бревна с затесами на концах, рваные шкуры, ломаные копья, мятые котлы, луки и пищальные стволы. Словно некий великан наложил на крепость свою руку и старательно растер ее по взгорку.
– Странно. Поломано все, но не тронуто, – удивился Серьга. – Тут же добра на сотню рублей будет. Нешто дикарям сие все не надобно?
– Не приходили сюда сир-тя, да-а, – ответил Маюни. – Зверей пускали, сами не дошли. Издалече, с неба смотрели.
– Этот еще сгодится, – пнул ногой один из котлов десятник. – И этот… А ну, подсобите!
Засучив рукава, казаки отволокли уцелевшие котлы в море на мелководье – чтобы уж точно чужому взгляду не попались, там же притопили тяжелые фальконеты, благо в них окромя ствола и запального отверстия ничего нет. Пищали, ломаные и целые, завернули в шкуры и прикопали неглубоко в песок – у них в воде механизм спусковой мог испортиться. В ходе поисков нашлись два бочонка пороха, вощеный мешок с вываренной долгими днями солью, изрядное количество ломаных и целых стрел, свинец. Среди раздавленных стругов обнаружился сундук с плотницким инструментом – коловороты, долота, полотна лучковых пил и еще много чего ценного и полезного.
После мучительных раздумий Савелий Андреев приказал забрать в челн соль, инструмент и луки, все остальное припрятав на месте. Увы, долбленка была слишком мала для всех сокровищ, и потому пришлось выбирать то, что полегче, и то, что полезнее.
Между разбросанными бревнами нашлись и давленые человеческие кости. Их казаки с молитвою предали земле, поставив над могилой небольшой связанный из слег крест.
В хлопотах ушел остаток первого дня и второй целиком. Утром третьего путники снялись с печального места и погребли в обратный путь – по морю вдоль берега, а опосля вверх по реке, мужественно сражаясь со стремительным течением. Работать веслами приходилось всем дружно, и потому на ночь казаки останавливались, запекали в углях попавшуюся за день на можжевеловую палочку рыбу и укладывались спать. Снасть была не самая уловистая – хорошо, коли судак за день попадется, а порой, кроме пары окуней, никто волокушей не интересовался. Живот, в общем, подводило – но терпеть было можно.
Впереди, высоко в небесах, несколько раз показывался дракон сир-тя, но Силантий не торопился переходить на ночные переходы. Места вокруг все еще оставались холодные, кустарник с перелесками, а плыть в темноте – неудобно и для людей муторно.
Четвертый переход отметился первыми обширными рощами и приятным теплом. Люди больше не мерзли, хотя и купаться их пока не тянуло.
И тут вдруг встревожился Маюни:
– Неладная вода, Силантий, да-а… – перестав грести, забеспокоился он. – Неправильная.
– Вода как вода, – глянул через борт десятник. – Греби, не отвлекайся.
– Отчего качается? Не бывает такого в реках, да-а. Чудно.
– Ты волн никогда не видел?
– Большая больно, да-а. Откуда в реке такая?
– И колдуны низко летают, – почесал грудь Матвей Серьга. – Не к добру.
Челн ощутимо, не меньше чем на локоть, приподняло, опустило. Силантий Андреев насторожился, сглотнул и вдруг рявкнул:
– Поворачивай! Скорее!!!
Казаки сильными гребками развернули долбленку носом вниз, – и тут из-за излучины выкатилась новая волна, теперь уже чуть не по пояс высотой.
– Навали-ись!!! – Казаки стали грести что есть мочи, стремясь умчаться от странного порождения вод. Однако волна нагнала их, приподняла, пронесла на себе с полверсты, потом опустила. А вслед за ней появилась новая, высотой уже почти с сажень. – Веселей, казаки! Греби!
Путники старались изо всех сил, и потому крутая волна не ударила в их суденышко, а лишь медленно, плавно приподняла. Оказавшись на водяном склоне, челнок заскользил по нему вниз, с шипением рассекая гладь и несясь с совершенно непостижимой скоростью. Однако чудо оказалось недолгим, волна выскользнула из-под днища, уступая место новой, еще более высокой. Челн, подгоняемый сильными решительными гребками, поднялся и на нее, снова заскользил, разгоняясь.
– Ух ты, это длинношей! – оглянулся на миг молодой казак.
Огромная зверюга мчалась по реке во весь опор, подгоняемая колдовской волей, не переступая, а прыгая на невидимых в глубине ногах и помогая себе длинным хвостом, извивая его, и хлещущая от нее волна била в берега с такой силой, что раскатывалась на сотни саженей, смывая все на своем пути. Ненависть к людям заставляла монстра время от времени бить вперед головой, но дотянуться до лодки ему все никак не удавалось.
Внезапно волна схлынула, просела, раскатившись в стороны, – и челнок оказался в море, мчась с прежней скоростью частью по инерции, частью подгоняемый гребцами. Длинношей тоже не остановился, продолжая бежать, но туша его, несмотря на размеры, уже в сотне саженей от берега стала стремительно погружаться. Несколько прыжков – и над поверхностью осталась только голова. Огромный зверь издал протяжный жалобный стон, ощущая грядущую погибель, однако все равно прыгнул, еще… И голову накрыло волнами.
Казаки, все еще не веря в спасение, продолжали грести, хотя и без прежнего азарта.
– Никак, остров впереди? – вытянул шею Матвей.
– Не лед? – встрепенулся Ухтымка.
– Точно остров, да-а, – согласился Маюни.
Остров оказался пологим. Над водой он поднимался саженей на пять, но при длине в три версты и ширине сажен триста эта высота скрадывалась. Казаки высадились, прошлись по крупной гальке, поросшей мхом. С обратной стороны острова в воду поспешно ринулись десятки тюленей. Ухтымка, вскинув копье, кинулся за ними – но не успел.
– Чего опять творишь, оглашенный? – крикнул вслед казаку Силантий.
– Жрать чегой-то охота… – повел плечами паренек.
– Так готовить все равно не на чем!
– Неужто сегодня с пустым брюхом спать?
– Коли колдун на драконе до сумерек не улетит, то да…
Однако поспать не удалось. С наступлением темноты десятник приказал спускать челнок на воду, и за полтора часа казаки выплыли к разоренной месяц назад стоянке менквов. Затянув лодку на берег насколько хватило сил, путники ее перевернули. Из еще оставшихся на стоянке шкур наскоро сделали вьюки, поделили поклажу, закинули за плечи – и двинулись через тундру уже знакомым путем, даже в полумраке хорошо заметным по вытоптанной траве и содранному мху.
На рассвете путники привычно подкрепились корнями и ножками рогоза, размотали вьюки и устроились спать, завернувшись в шкуры.
Вечером отлучившийся по нужде Маюни неожиданно исхитрился подбить камнем зайца, и казаки поспешили двигаться дальше. Все помнили, что к концу перехода удастся найти дрова. Добравшись на рассвете до ухоженной старой стоянки, путники зайца разделали. Отдохнув и подкрепившись, натоптанной тропой они двинулись дальше и к вечеру наконец-то вышли к общему лагерю…

Глава 7
Зима 1583 г. П-ов Ямал

Наступление 

– Ну, Силантий, показывай, где твое новое путеводное копье? – с усмешкой спросил подошедший Иван Егоров к жадно отъедающимся с дороги лазутчикам.
– Нету, атаман, у дикаря в брюхе осталось, – ответил десятник, утирая губы. – Придется по памяти сказывать.
– Так сказывай, не томи! – Собравшаяся вокруг ватага с интересом качнулась вперед.
– Стало быть, так, – растер ногой песок перед собою Силантий Андреев. – Река наша уходит в лес – коли пешими идти, примерно в дне пути. Еще в одном переходе деревенька местная стоит. Пяток чумов, капище, еще пара домов… Мыслю, людей с полсотни будет. А мужиков и того меньше, разве с десяток. Дальше, почитай, еще переход, и река на запад повертает. Там брод. Широкий, удобный. Лодки провести можно, струги токмо волоком. За бродом мы ратное стойбище языческое нашли. Мыслю, оттуда до нас дозор и посылался. Драконы там были, чудища, менквов десятка три, воинов сотня, колдунов много. Ну, мы его, понятно, разорили…
По ватаге пробежал смешок, быстро превратившийся в хохот.
– Чего смеетесь?! – возмутился Маюни, очень желавший похвастаться перед Устиньей своей храбростью. – Верно сказывает десятник, дочиста разорили!
Казаки после его слов засмеялись еще сильнее. Однако Силантий невозмутимо продолжил:
– Мыслю, восстановят дикари сей лагерь. Раз нас там увидели, теперь токмо крепче сделают. И вот что я заметил, атаман… У сир-тя этих на полтора десятка простых копейщиков один чародей приходится, а чародеев вместе разве пять или шесть собирается. Мыслю, таков обычай здешний: больше на зверье полагаться, чем колдуны и заняты, а воины уже их самих обороняют, ну, и на побегушках при вождях. Такая, стало быть, у них армия.
– Хорошо… – задумчиво потер шею воевода.
– Далее по реке через чащу дня три, а опосля еще семь по перелескам. Это если пешими – по воде, знамо, быстрее. Так выходит, река сия краем лишь владения колдовские цепляет, иные протоки доразведывать надобно. Но по реке сей мы в море вышли и до острога добрались. Дикари его развалили, но не разоряли, почти все добро брошенное спасти можно. Мы же с собой инструмент плотницкий и луки прихватили. И соль!
Ватага отозвалась восторженными криками: есть пресную пищу всем уже давно постыло.
– За устьем реки в версте остров большой мы исчислили, – продолжил Силантий. – Коли припечет, на нем отсидеться можно. Вода вокруг холодная, гады не доберутся… Правда, и самим зябко будет, не без этого. Обратно по реке колдуны нас не пустили, потому челнок пришлось на стоянке людоедской оставить. Но он там, мыслю, не пропадет, заберем.
– Ну, Силантий! – Иван Егоров, не сдержавшись, крепко обнял десятника. – Ну, ты голова! Взгляд зоркий, память ясная. Нет лучше тебя иных разведчиков, то я сразу приметил!
– Благодарствую, атаман, за добрые слова, – приложив руку к груди, поклонился казак.
– Дело сделал важное, нужное. Отдыхай… – Воевода кивнул, вышел из-под навеса, горячо растирая шею.
– Что невесел, друже? – шагнул следом немец.
– Весел я, Ганс, весел… Думаю! Мы тут на выселках долго не просидим. Выследят и прихлопнут. Уже почти выследили. Да и нечего нам тут делать, не для того в поход отправлялись – по кустам прятаться. Надобно на реку садиться, на торный путь, острог восстанавливать. Но как против чудищ с одними копьями кидаться? Сомнут!
– Пусть они кидаются, – пожал плечами немец. – Пусть дикари нас найдут, вычислят. Но токмо там, где это не им, а нам удобнее будет. Как полагаешь?
– Мы на окраине, – вскинул голову воевода. – Коли чудища сухопутные, то путь супротив нас им лежит через брод!.. Точно, друже! Так и сделаем! – Обернувшись, он улыбнулся своим воинам: – А не заскучали ли без нас язычники, а, други мои верные? Как мыслите, казаки? Пора о себе напомнить!
– Пора! Давно пора, атаман! Веди нас на дикарей! – обрадовались засидевшиеся без дела воины.
Вместе с ними порадовался грядущему выходу и отец Амвросий. И, может статься, именно из-за этого, отлучившись спустя некоторое время от общего лагеря, он услышал рядом с собой знакомый вкрадчивый голос:
– Слово божье нести язычникам – это разве не твой долг, великий пастырь?
– Сгинь, пропади! – тут же попытался отмахнуться знамением священник, но обнаженная Ирийхасава-нэ, конечно, никуда не исчезла, присев возле его ног.
– Почто гонишь меня, великий пастырь? – Девушка одарила его улыбкой, полной неги и ехидства. – Разве вера твоя не должна удержать тебя от искуса? Отчего прячешь дух свой за молитвы и заклинания, ровно плоть свою за спины казачьи? Может статься, вера твоя недостаточно сильна? Может, долг свой ты с ленцой исполняешь, великий пастырь, и оттого в вере своей ослаб? Ну же, пастырь. Встреть свое искушение и выстой, не прикоснувшись к девичьей плоти…
Ирийхасава-нэ поднялась, прильнула к нему, прикоснулась крупными красными сосками к рясе, скользнула ими по ткани, дохнула в самое ухо горячими словами:
– Разве не должен ты идти первым, не боясь смерти, неся перед собой распятие и слово о подвиге Иисусовом? Разве не должен ты денно и нощно заботиться о чистоте помыслов и крепости духовной воинов русских? Разве не должен ты освящать воды и пищу, жилища и земли, кои нужны пастве твоей? – Теплые и мягкие руки язычницы скользнули по щекам священника, опустились на шею, проникая под ворот, отчего по всему телу побежали мурашки, а давно восставшая плоть запульсировала, словно сердце. – Так верно ли ведешь ты служение свое, великий пастырь? Отдаешься ему всей душой али попустительствуешь лени и сомнениям? Ну же, пастырь, все ли думы твои отданы богу или служение твое недостаточно?
Шаловливые пальчики девицы похотливо пробежали по его плоти, и священник застонал, изгибаясь от вожделения, сгреб проклятую язычницу, швырнул оземь и… И упал сверху, целуя глаза и губы, стискивая грудь. Вонзился в ненавистное лоно, хотя и понимал, что обрекает себя на проклятие, на вечное горение в аду.
А язычница вздрагивала и смеялась, стонала от наслаждения и обнимала за шею, и тоже целовала, приговаривая:
– Ты слаб в служении, пастырь. Так будь же силен в похоти!
Взрыв сладострастия окончательно лишил отца Амвросия рассудка – и возвращался разум медленно, по капле. Он очнулся уже один, обнаженный, опустошенный и ничего не понимающий.
– Я слаб в вере, – покачал головой священник. – Я проклят, я буду гореть в аду! Я слаб душой. Я слаб в служении. Мне не хватает истовости и самоотречения! Семь искусов истерпел Господь в пустыне синайской и не поддался ни одному. Я же пал перед каждым!
Отец Амвросий поднялся, оправил одеяние, нагрудный крест, несколько раз решительно перекрестился:
– Но я искуплю грех свой, Господь мой милосердный. Не жалея себя, не отвлекаясь от мыслей и дел благочестивых ни на миг ни в поступках, ни в помыслах! С именем твоим на устах приму любое испытание и пройду его с честью, не боясь ни мук, ни тягот. В том тебе зарок свой даю, Господь мой небесный! Во имя Отца и Сына и Святого Духа!
Осенив себя знамением и низко поклонившись, священник быстрым шагом вернулся к лагерю и решительно потребовал:
– Идите сюда, дети мои во Христе! Новые испытания предначертаны нам завтра, и встретить их надлежит со смирением христианским, с твердой верою и чистою душой! Так давайте помолимся вместе Вседержителю небесному, а потом приобщимся таинству отпущения грехов, ради спасения души вашей…

* * *

Казачка Елена появилась ниоткуда – из глубины лагеря, в котором ее сегодня никто ни разу не замечал. Присела рядом с Митаюки, старательно ровняющей края второго амулета, негромко сказала:
– Ныне сей пастырь казачий столь яр в вере своей, что пробить его защиту духовную не по силам ни единому шаману нашего народа. Я его так разожгла, что он сам кому хочешь душу испепелит и в гада земного переделает. Пока не успокоится, и сам выстоит, и прочих смертных рядом с собой от сглаза и порчи оборонит. Но ты, милое дитя, все же неподалеку от него держись и присматривай. Ибо от стараний истовых до глупости един шаг. Как бы он самоотверженностью своей все не испортил. Живой он, сама понимаешь, нам куда полезнее будет.
– А ты?
– А мне к святилищам сир-тя лучше не приближаться. Как бы не заметили, – ответила лжеказачка и указала тонким белым пальцем на амулет: – Прекрасная работа. Ты достойная носительница мудрости предков, дитя. Но все же нарисуй крест на оборотной стороне и носи им наружу. Так ты будешь нравиться дикарям намного больше.
Нине-пухуця отстранилась и как-то незаметно исчезла.
Митаюки, обдумав ее слова, дождалась конца молебна, после чего подошла к священнику и смиренно спросила:
– Дозволь глянуть, как правильный крест православный выглядит? Желаю такой же носить!
– Конечно, дитя мое! – обрадовался отец Амвросий, погладил ее по голове и позволил вдосталь налюбоваться своим тяжелым нагрудным крестом.
Именно такой за вечер и выжгла юная шаманка на своем амулете: один крест большой и еще один, маленький, у него внутри. Нарисовать раскаленным камушком на коже человеческую фигурку ей было не по силам.

* * *

День в дальнем приречном селении начался так же, как всегда. С рассветом все жители от мала до велика встретились у деревенского очага, дабы вознести молитву солнцам и мудрым предкам, что смогли создать такое чудо, после чего позавтракали. Ведь добывать дрова труд тяжелый, и потому разумнее готовить один ужин на всех на общем костре, нежели растаскивать пищу по домам и чумам. Подкрепившись, сир-тя разошлись. Пять девочек отправились в Дом Девичества познавать женские мудрости, четверо мальчишек пошли в мужской дом, готовиться в воины. Женщины разошлись кто к огороду, кто на реку, кто в лес за пряностями. Четверо взрослых воинов и старый мудрый Телейбе ушли в лес, в заросли березняка у болота. Там постоянно паслись спинокрылы, и каждые двадцать дней шаман выбирал одного, молодого и сочного, забирал его волю и уводил к поселку, где воины забивали и разделывали жертву.
Некрупного спинокрыла хватало обычно дней на пять – мясо успевали частью съесть, а частью засушить еще до того, как начинало оно портиться. Через пять дней воины уходили на притоки за рыбой, опустошая ловы до дна, и еще три дня селение ело только рыбу. Потом наступала очередь птицы, кореньев и снова спинокрыла. И так – круг за кругом, по сложившемуся невесть когда, но очень разумному обычаю.
Время от времени в лесу портилась погода либо шаманы видели дурные знамения, а иногда на сир-тя просто нападала лень – и тогда воины никуда не ходили, занятия в воспитательных домах прекращались, женщины забрасывали огороды. Селение отдыхало, валяясь на лугу под солнцем, распевая песни, вознося молитвы богам, бегая наперегонки, слушая сказки или играя в кости. В эти дни сир-тя запаривали с травами в большой деревянной бадье сушеное мясо, лакомясь этим сытным и ароматным яством. Но когда припасы заканчивались – обыденный круговорот дней, рыбалок и охот возвращался…
Вот и сегодня охотники пригнали к полудню из березняка молодого крепыша размером с чум, забили напротив святилища, не забыв поклониться доброму Нуму за его милость, сняли шкуру, начали срезать мясо, скидывая в ивовые корзины. И тут вдруг…
На тропе от верховьев реки появились странные дикари: первым шел белолицый, в длинной темной малице из неведомой шкуры, с большим сверкающим крестом на груди и развевающимися на ветру длинными густыми волосами непривычного коричневого оттенка. Дикарь шагал широко, уверенно опираясь на копье с длинным сверкающим наконечником, раздвоенным у основания и украшенным волосяными кисточками. Рядом вышагивал плечистый бородач в еще более странной одежде, запахнутой спереди и опоясанной какой-то длинной палкой. За ними спешили люди обычного вида: мальчишка с бубном в истрепанной малице и девушка, вовсе неотличимая от сир-тя.
Следом, на приличном удалении, были видны еще дикари в изрядном множестве, однако для начала мудрый Телейбе решил остановить ближних и вскинул руки, нашептывая заклинание воли, пеленая незнакомцам руки и ноги. Но… Но ни один из них словно не заметил воздействия.
Телейбе повторил заклинание, усилив его обращением к богам, собрал воедино всю свою волю, выплеснул ее вперед. А когда не помогло – воспользовался охотничьим парализующим заклятием, простым и надежным, хотя и неудобным.
– Я принес вам истинную веру, несчастные! – Подойдя к язычнику, священник сорвал медальон с его шеи и швырнул на землю, впечатав в грязь каблуком. – Покайтесь, нехристи, и возрадуйтесь, ибо только теперь вы сможете спасти свои души!
Разумеется, старый мудрый шаман не понял ни слова. Но остолбенел от ужаса, ибо впервые на его памяти дикарь смог противостоять воле и мудрости сир-тя, не ощутил силы заклятий, коснулся священного оберега посвященных и даже не дрогнул от защитных наговоров! И что теперь? Если власть мудрости над дикостью рухнула… То и весь остальной мир тоже обречен!
Из дома обучения мальчиков выскочил молодой шаман, вскинул обе руки… Маюни громко ударил в бубен, привлекая внимание – и Матвей опустил копье, направив его в горло язычника. Остяк с видимым удовольствием подошел к колдуну сир-тя, сдернул его амулет и тоже втоптал в землю.
Воины селения, не меньше шаманов напуганные происходящим, не знали, что делать, застыв с ножами возле полуразделанной туши – а дикари все выходили и выходили из леса, с копьями в руках, с топорами и длинными ножами на поясах, в странных одеждах, с волосами невероятных цветов. И сир-тя поняли, что даже если захотят – ничего изменить не смогут. Оставалось только ждать, чем завершится нашествие, и молиться богам о милости.
Испуганные появлением незнакомцев женщины, зовя детей, кинулись к капищу, к мужчинам, и вскоре все население деревни сгрудилось возле огромной кровавой туши.
– Я принес вам слово божие, язычники! – провозгласил отец Амвросий, сняв нагрудный крест и вскинув его над головой. – Слово о том, кто принял смерть мученическую ради спасения душ ваших! Того, кто в любви своей к людям смертным не пожалел себя, искупил ваши грехи вольно и невольно жизнью своей!
Он запнулся, покосился на Митаюки. Та решительно перекрестилась и стала переводить:
– Боги бледных людей сильнее наших! Поэтому дикари снесут ваше родовое святилище и поставят идол своего бога, которому вы отныне и станете поклоняться и приносить жертвы!
– Приняв истинную веру и отринув богомерзких своих идолов, сиречь бесов и демонов диавола, отца лжи, врага рода человеческого, спасете вы души свои для жизни вечной, для блаженства посмертного, для праведности земной!
– Если вы откажетесь поклониться богу дикарей, они вас всех зарежут, – лаконично перевела юная шаманка. – А согласитесь – все останется по-прежнему.
– Готовы ли вы покаяться, несчастные заблудшие существа?! – грозно вопросил священник. – Или же намерены упорствовать в заблуждениях своих, губя души, подаренные Всевышним людям, что сотворены по образу и подобию его? Примете ли слово божие – или отринете его, дабы во мраке неверия погибнуть?
– Хотите сохранить жизнь себе и детям – встаньте на колени и вот так вот перекреститесь, – показала Митаюки.
Сир-тя захваченной деревни один за другим стали опускаться на колени и креститься, преданно глядя на священника.
– Так вы принимаете слово божие? – с некоторой растерянностью переспросил отец Амвросий.
– Они согласны принять крещение, все хорошо, – подтвердила юная шаманка.
– А верно ли они поняли учение Христово? – усомнился священник, не веря, что миссионерство состоялось столь легко и быстро.
– Кивните все, – приказала Митаюки, улыбнулась и развела руками, обращаясь к отцу Амвросию: – Да, они все поняли и готовы посвятить себя служению богу любви.
– Какие умные дикари… – восхитился священник. – Нужно немедленно истребить это богомерзкое капище и возвести на его месте поклонный крест!
Дом шаманов в это время казаки уже разоряли, стаскивая шкуры и раскидывая черепа, кости и циновки. Вскоре они нашли небольшого золотого идола и торжествующе отнесли его атаману, на хранение. Матвей выковырял из-под ног сорванные медальоны, тоже передал их в общую копилку.
– Серьга! – окликнул его священник. – Подсоби немного. Надобно крест срубить на месте идола низвергнутого.
Захлестнув своим числом дикарскую деревеньку, казаки тут же взялись за работу: валили деревья, отволакивали к берегу, корчевали корни, делали на стволах забракованных стволов длинные глубокие засечки для сбора живицы. Почти сразу появилось огромное количество дров, которые они стаскивали к кострищу. Работать топорами было для них трудом привычным, а потому дело спорилось. Монументальный крест из двух бревен в человеческую голову толщиной священник с Матвеем подняли уже через час, отец Амвросий тут же его освятил и стал объяснять, как правильно молиться распятию, какие слова и какие молитвы, какие жесты что означают. Он очень старался, и если бы переводчицей была не Митаюки – кто-то из сир-тя вполне мог бы стать искренним христианином.
Впрочем, учение пришлось скоро закончить – к поклонному кресту подошли Иван Егоров и его верный немец, оба перекрестились и поклонились новоявленной святыне, после чего атаман обратился к Матвею:
– У нас тут заковыка вышла, Серьга. Мы ведь уже не в первый раз из ратей языческих колдунов по медальонам их ярким золотым выбиваем. Как полагаешь, не может такого случиться, что они, дабы опасности избежать, носить их перестанут?
– Да я бы уж давно их в сумку прятал! – усмехнулся казак и покосился на Митаюки. Та отрицательно покачала головой. Серьга схватился за бороду, слегка дернул и продолжил: – Я бы спрятал, а язычники не станут. У нас, вспомни, князья и бояре тоже для сечи ярко одеваются, красуются. Хотя и ведают, что на таких воинов знатных в первую голову охота идет!
– Уверен ли ты в этом, казак? – переспросил Ганс Штраубе и тоже покосился на девушку.
– Знамо, уверен! – вступилась за мужа юная шаманка. – Нешто непонятно, что в амулете сем сила колдовская вождя каждого, защита от чужих заклинаний и основа своих. И захочет, а не снимет! Без амулета они простолюдинами враз становятся.
– Это славно… – переглянулись воевода с немцем и ушли.
– Зачем ты помогаешь им, несчастная?! – не выдержав, спросил престарелый Телейбе. – Ты же сир-тя! А они дикари!
– Я женщина, а не воин, – повернулась к нему Митаюки. – Я награда, а не добытчик. И раз уж воины сир-тя отдали меня дикарям, – она презрительно дернула губой, – раз они не смогли меня защитить, я останусь женой дикаря. Хорошей женой. Разве ты не знаешь, что из девушек сир-тя получаются самые лучшие в мире жены?
– А что будет с нами, скажи?! – встрепенулась одна из женщин.
– Ничего, – пожала плечами Митаюки. – Казаки любят воевать, но никогда не убивают пленных. Они их даже не охраняют!
Захваченные сир-тя переглянулись и тут же опустили головы долу.
– Хватит рассиживаться, нужно костер разводить, тушу разделывать, обед готовить. Сегодня будет очень много усталых голодных едоков.
Полон поднялся, послушно взялся за работу. Воины разделывали тушу, женщины относили корзины с мясом к кострищу, девицы побежали на огород за травами.
И не вернулись.
Встревожившись, за ними отправились матери – и тоже пропали.
Юная шаманка сделала вид, что ничего не заметила. А Матвей, разжигавший огонь, похоже, и вправду не обратил внимания. Священнику тоже было не до того – он истреблял остатки капища, выбрасывая черепа в воду, раскалывая любые изображения и знаки, нанесенные на деревяшки, разрывая циновки и полотнища с надписями. Маюни, понятно, скрылся где-то в направлении Устиньи.
К вечеру от полона в полста человек осталось всего десять сир-тя, самых старших, уже не боящихся ни насилия, ни смерти. Но ни того, ни другого пленники не дождались. У казаков хватало хлопот и без них.
Вытащенные к поселку, на открытое место «прямослойные», без сучков, бревна казаки раскалывали на доски – вгоняли в торец по обух топор, потом вместо него засовывали деревянный клин и гнали сильными ударами на всю длину, отшелушивая доски в два пальца толщиной, словно лучину от полена. За полдня таких досок удалось наколоть четыре десятка. Разметив натянутым шнуром, черненным углем, ровные края, казаки стали отесывать их топорами – в то время как другие чистили сосновые корни и сматывали их в бухточки…
Это было то, что происходило на виду. В глубине же леса, подальше от глаз попавшихся на пути казаков сир-тя, тоже шла работа. Неподалеку от брода казаки совершенно бесшумно ставили шалаши, а в паре верст далее их товарищи, рубя березы, валили их одну поверх другой. Деревья не чистили и не корили – только стесывали на острие макушки и кончики торчащих вперед сучьев и веток. То есть строили самую обычную засеку, но высотой не в полтора человеческих роста, а примерно в три. Что, впрочем, получалось довольно быстро: долго ли ствол у основания подрубить да десяток кончиков заточить?
Ввечеру, выставив дозорных, уставшая ватага провалилась в глубокий сон. Матвей Серьга оказался на этот раз в смене, и Митаюки, как всегда делала в такие дни, устроилась на ночь рядом, не желая бросать мужа одного. Когда лагерь стих, к ним пришел старый местный сир-тя, сел на землю, поджав ноги, с плохо скрываемым злорадством сообщил:
– Дети мои, мыслю, уже давно пришли в стан охотников на дикарей и поведали им о вашем приходе. За пару дней великие шаманы соберут самых сильных ящеров окрестных лесов, пригонят сюда и вытопчут вас, словно траву. А тех, кто выживет, отвезут в город семи берез и сожгут в утешение погибших и для устрашения бунтарей.
– Что он говорит? – тут же забеспокоился Серьга.
– Говорит, что через два дня сир-тя на нас нападут.
– Откуда такая доброта? – не поверил казак. – Почему старик решил нас предупредить?
– Так он не предупреждает. Это он нас запугивает.
– А-а, – успокоившись, вернулся к созерцанию сумрачной реки и зарослей Матвей.
– Где находится этот город? – перешла на язык сир-тя Митаюки.
– За бродом на второй протоке… Зачем спрашиваешь?
– Он большой?
– Да. Очень. Много, много сотен жителей. Зачем спрашиваешь?
– После того как мы разгромим охотников на дикарей, мы захватим этот город, разрушим в нем святилище и научим его жителей любить христианство.
– Ты обезумела, несчастная! Дикарям не по силам совладать с мощью великих шаманов, ведущих битву!
– Почему твои воины не сражались с нами, старик? – склонив набок голову, посмотрела на низложенного шамана Митаюки.
– Вас намного больше. Они бы погибли.
– Вот видишь… Воины сир-тя были готовы отдать все, лишь бы не умереть. А разве можно победить, страшась смерти? Эти дикари, в отличие от сир-тя, желают умереть со славой. Они постоянно идут за смертью. И смерть бежит от русских, оставляя победы у их ног.
– В тебе кипит обида, – вздохнул бывший шаман. – Обида за то, что воины твоего рода не смогли тебя оборонить, дева. Ты обижена на сир-тя за свой плен. Но твоя обида не спасет ни дикарей, ни тебя, когда начнется битва. Уходи, и ты уцелеешь.
– Ты так ничего и не понял, старик, – покачала головой Митаюки. – Скажи, знаком ли ты с учением Нине-пухуця?
– Этой проклятой всеми служительницы смерти? – Старика даже передернуло. – Не позорь себя поминанием ее гнусного имени!
– Когда-то она сказала мне, что жизнь может быть хуже смерти, – задумчиво вспомнила юная шаманка. – Напророчила, что найти себя получится, только предавшись мукам и позору. И я познала все. И жизнь хуже смерти, и муку, и позор, и презрение к себе самой. И знаешь, что я увидела по ту сторону?
– Что?
– Свет, старик. Новую мечту, новую жизнь, новый путь. Но теперь я знаю, что жизнь может быть страшнее смерти. Мне больше нечего бояться. Мы все умрем. И лучше сгинуть, добиваясь мечты, чем бессмысленно дряхлеть, ни на что не надеясь. Мы все умрем. Но второй путь не только длиннее, он еще и муторнее.
– Ты собираешься сражаться против своего рода?
– Отныне я принадлежу другому роду, старик. Меня проиграли.
– Погибнет много сир-тя, несчастная! Ты подумала об этом?
– Мы ищем славной смерти, старик, – пожала плечами Митаюки. – Горе тем, кто не готов умереть за свою землю. Горе тем, кто не готов за нее убивать.
– Ты обезумела от страданий, несчастная, – в ужасе покачал головой мудрый Телейбе. – Ты не ведаешь, что творишь!
– Может быть, – согласилась юная шаманка. – Но у меня есть путь, и я не боюсь на нем сгинуть. Еще никогда в жизни у меня на душе не было так легко и спокойно, старик! Мне больше нечего бояться!
Утром работа закипела снова. Часть казаков дотесывала доски, другая – сверлила коловоротами отверстия в коротких заготовках, складывала их в коробки, соединяла, вбивая деревянные штыри. Потом работники стали укладывать доски на короба, сверлить, сшивать сосновым корнем, и уже к вечеру стали видны контуры двух больших, по пять сажен в длину и по сажени в ширину, плоскодонок с тупыми носами и кормой.
– Коряво, но крепко, – оценил работу Ондрейко Усов, почесывая в затылке. – Одно слово – ношвы. Теперь законопатить, просмолить – и лет десять по рекам плавать можно.
За неимением у дикарей пакли казаки ножами ободрали шерсть со всех меховых шкур, что нашли в селении, и забили щели именно ею, сперва щедро вымочив в набравшейся из надрезов живице:
– На первое время сойдет, а потом смолы перегоним!
Из оставшихся дощатых обрезков вытесали весла. Исходя из того же принципа: коряво, зато быстро и крепко. Покончив с работой, воины стали готовиться к стычке, которая, судя по летающим высоко в небесах драконам с колдунами, должна была случиться вот-вот, со дня на день, если не в ближайшие часы.
Дозорные с луками сидели в шатрах неподалеку от брода с самого первого дня, но теперь к ним присоединились больше половины казаков, занятых ранее изготовлением лодок. Ратную службу все они восприняли как желанный отдых, развалившись где ни попадя, млея в тепле, часто похрапывая. От летающих чародеев отдыхающие прикрылись ветками – большего от них воевода требовать не стал. Иван Егоров надеялся, что, даже учуяв издалека мысли своих врагов, точного их места колдуны определить не смогут. Тем более что немалая часть воинов оставалась в селении, а еще несколько человек рубили в березняке ветки и носили их к засеке, маскируя укрепление, насколько это было возможно.
Хотя, скорее всего, с голубых изрядных высот лес и так выглядел однообразным зеленым пологом, и что творится под кронами, какие деревья лежат, а какие стоят – издалека понять было невозможно.
– Кажись, идут! – послышалось наконец долгожданное предупреждение от сидящего высоко в сосновой кроне дозорного. – Там далече кроны качаются, ровно кто-то бочонок через рощу катит!
– Приготовились, други! – хлопнул в ладоши воевода. – Пора!
Казаки, поднимая копья, торопливо ушли в шалаши, поставленные по бокам от брода между самыми толстыми соснами и елями, затаились под прикрытием тщательно замаскированных травой и ветками навесов, затаились там. Последним нырнул в укрытие Кудеяр Ручеек, уже залечивший свой перелом. Над лесом повисла тишина, в которую скоро стали пробираться треск, гул тяжелых шагов, недовольные стоны и вой. Кроны за рекой закачались, словно кто-то затряс землю из стороны в сторону, а потом на открытое место стали выбираться чудища – двуногие и четверолапые, низкие и массивные, словно ожившие амбары, и высокие, стройные, с короткими передними лапами и огромными пастями. Были среди них и пернатые гиганты, и голокожие, зеленые, серые, коричневые и пятнистые. Вся эта разномастная стая, недовольно крутя головами, толкаясь и огрызаясь, рыча и кудахтая, прошлепала через брод, вломилась в уже изрядно прореженные казаками заросли и ломанулась дальше, потихоньку разгоняясь, дабы стремительно стоптать ведомого только их пастухам ворога.
Воины затаили дыхание, боясь выдать себя даже слабым звуком, однако напрасно. Хищные волчатники учуяли запах близкой дичи, повернули морды к укрытиям, грозно закудахтали и…
И побежали дальше, покорные воле невидимого покуда колдуна.
Иван Егоров облегченно перевел дух и тут же вскинул палец к губам, предупреждая казаков о тишине и осторожности.
Прошло с четверть часа – вдалеке послышался треск, вой, гул и громкий хруст, больше похожий на выстрелы. Несчастные животины налетели со всего хода на засеку. Протиснуться между заточенными ветвями у подобных гигантов не было ни единого шанса.
– Ждем! – негромко предупредил Егоров. – Не может быть, чтобы пастухов не было. С небес среди леса ничего не разглядеть, кто-то вблизи за схваткой следить должон.
– Идут, слава святой Бригите, – зловеще оскалился Ганс Штраубе, накладывая стрелу на тетиву. – Не припозднились.
Язычников было всего полтора десятка, причем каждый третий – колдун с золотым диском. Выглядели они напряженными, хмурились, водили ладонями, словно щупали невидимую никому стену. Луков у ватаги тоже было три, зато лучники дело свое знали споро: с детства мастерство постигали, в десятках походов оттачивали. Звонко запели тетивы, чародеи вскинули головы… Но даже слова сказать не успели – уже через миг из груди каждого торчали по две стрелы.
– Ур-ра-а!!! – Казаки вырвались из укрытий, кинулись к броду, к близкому врагу, скрестили копья с кричащими сир-тя… И все кончилось.
– Стрелы выдерните! – предупредил воевода. – Они у нас наперечет!
Воины по-быстрому собрали оружие, сняли с колдунов золото, осторожно, чтобы не сорвать наконечники, извлекли из тел стрелы, вернулись на сушу и, вытянувшись в колонну, быстрым шагом двинулись вдоль берега вниз по течению.
В селении сир-тя в это самое время казаки садились в плоскодонки, принимая на них и женщин. Ватажники стали собираться, едва только послышался треск взламываемой чудовищами засеки. Поклонились напоследок сверкающему белизной кресту, проверили инструменты и столкнули лодки на воду.
– Господу помолимся! – сразу потребовал отец Амвросий. – В вере нашей спасение душ бессмертных, в милости его удача в делах земных! Помолимся с искренностью, душу небесам открывая. Напомним о себе Всевышнему и положимся на любовь его к нам, грешным!
Свободные казаки и женщины послушно перекрестились, шепча слова молитв. Восьми гребцам, понятно, было не до этого. Ношвы – посудины неуклюжие, медлительные и неповоротливые. Только успевай веслами махать, чтобы разогнать, чтобы течением или водоворотом не развернуло, чтобы в крону упавшего дерева не врезаться.
Скатываясь вниз по течению, казаки миновали все еще трещащую, ломаемую засеку, полную жалобных стонов, через час добрались до брода, повернули лодки, метясь в самые широкие проходы между травяными островами. При всех своих недостатках большие прямоугольные плоскодонки осадку имели всего в две ладони, а потому над мелями проскочили с легкостью, покатились по течению дальше. Гребцы теперь не столько разгоняли лодки, сколько удерживали ровно на стремнине, глядя вперед, где за излучиной уже показался разведанный Силантием Андреевым вражеский лагерь.
Застать сир-тя врасплох не удалось – сидящие у воды воины заметили лодки издалека, закричали, схватились за копья. Казаки в ношвах тоже подняли рогатины, гребцы стали править в сторону врага… Но вскоре замерли, стиснув зубы и застонав. Это на берег вышли сильные чародеи, вытянув в направлении врага руки и посохи. Их воля обездвижила почти всех людей в лодках.
– Отче наш, сущий на небесах! – поднявшись, воздел над головою крест отец Амвросий. – Да святится имя твое, да приидет царствие твое, да будет воля твоя и на земле, как на небе! Не введи нас в искушение, но избави нас от лукавого, ибо твое есть царство и сила и слава, ныне и присно и во веки веков, аминь! Не подвластны души христианские чарам колдовским! Истребляю их именем Иисусовым! Сгинь, чародейство, рассыпься, уходи! – Он осенил людей крестным знамением, и те вправду зашевелились. Рогатины опять поднялись остриями в небо, гребцы вспенили воду веслами.
На второй ношве ударил в свой бубен Маюни, призывая в помощь богов древнего шаманского рода Ыттыргына; Митаюки, зажав в руке кожаный амулет с оберегающими рунами, зашептала отгоняющие порчу заклинания – и люди вокруг них тоже ожили, готовясь к схватке.
Великие шаманы на берегу отчаянно завыли, стягивая к полю незримой схватки полчища духов и богов, раз за разом посылая их против опасного врага, стремясь пробить сплетенную из самых разных видов магии защиту. И временами казалось, у них что-то получается, ибо весла двигались медленнее, а копья начинали пригибаться к воде, но вскоре защита усиливалась – и люди в лодках приободрялись, разворачивали плечи, прищуривались на сгрудившегося на берегу врага.

* * *

– Как было и прежде, с полста воинов и три колдуна, – указал на прогалину Силантий Андреев. – Каким был лагерь ратный, таким и восстановили. Менквов токмо нет. То ли опасаются, то ли новых не наловили. И звери ушли.
– Звери, вестимо, супротив засеки нашей ушли, – тихо ответил Егоров и вскинул руку.
Казаки потекли из зарослей за спину увлекшихся происходящим на реке дикарям, опустили копья, кинулись вперед. Когда до врага осталось всего лишь несколько шагов – щелкнули тетивы луков, выбивая колдунов, и воины сошлись в рукопашной.
Матвей шел крайним справа и потому оказался один супротив пяти – малым числом казаки не смогли ударить по всему строю, а смяли только центр. Вдобавок, как назло, пика после первого удара застряла, выдернуть не удалось, пришлось выхватывать саблю.
– А-ха-а! – Ближний сир-тя наметился в лицо копьем.
Казак пригнулся, привычно поднырнул – но клинком до ворога не достал. Тот отскочил, бросая неудобное в давке оружие, схватился за палицу, тут же ткнул ею вперед, словно ножом. Матвей отмахиваться не стал, отпрыгнул вправо, закрывая собой спины товарищей от обходящих их дикарей, отмахнулся от одного копья, второе поймал и рванул к себе, хлестнув саблей по держащим его рукам. Крутанулся, отмахиваясь от другого наконечника, присел в длинном выпаде, вонзая саблю в живот врага, опять поднырнул под копье, рубанул голые колени, вскочил… И тут бок его обожгло страшной болью. Столь сильной, что на миг казак даже потерял сознание, – и пришел в себя, уже стоя на коленях.
– Ха-а-а! – Чужой воин уже размахнулся, чтобы размозжить ему голову, и Серьга в этот миг смог только упасть, чтобы уже лежа вскинуть саблю, вгоняя врагу в пах.
Другой дикарь, отскочив, поднял копье, замахнулся, метясь пронзить раненого с безопасного удаления, и Матвей в бессилии закрыл глаза…
Со своей ношвы Митаюки хорошо видела, как развивается схватка. Три десятка русских ратников выскользнули из леса, подбежали, опустив копья, с ходу врезались в толпу сир-тя. Закричали от боли раненые, упали убитые, шарахнулись в стороны все остальные, повернулись к врагу, кинулись на казаков с воинственными криками. Засверкали сабли и наконечники, хлынула на песок кровь.
Ее дикарь дрался крайним, ловко уворачиваясь сразу от нескольких врагов. Обезоружил опытного сир-тя с бритой головой, ранил другого, свалил третьего, отклонился от нового укола… И тут, подскочив незамеченным, молодой воин вогнал свое копье в бок казака чуть ли не на всю длину!
– Не-ет!!! – вскочив, в ужасе закричала юная шаманка.
Матвей обмяк, упал на колени. Молодой воин выдернул свое копье, его место занял пожилой, замахиваясь палицей – но казак стал падать дальше. Опасаясь промахнуться, сир-тя помедлил с ударом – и дикарь успел сразить его первым. Молодой воин отскочил, размахнулся двумя руками, намереваясь вогнать копье в обмякшее тело.
– Не-е-т!!! – Митаюки прянула вперед, вытянула руку, выплескивая через расстояние весь свой страх и гнев, и сжала ими сердце воина. Молодой сир-тя задрожал, не в силах шелохнуться, раз за разом мелко приподнимая и слегка опуская древко.
Ношвы уже достигли мелководья, и с них спрыгивали казаки, чтобы нанести смертельный удар, – опять в спину врагам, опять неожиданно. Вознесшего копье сир-тя наконец-то заметили, и метнувшийся в помощь сотоварищу Силантий одним взмахом снес ему голову.
Юная шаманка наконец-то перевела дух, сорвалась с места, пронеслась через поле брани, сильным толчком отпихнула десятника, упала на колени рядом с казаком:
– Матвей! Ты жив?! Посмотри на меня, Матвей! Дыши, проклятый дикарь! Дыши! Не вздумай закрывать глаза!
К ней в помощь подоспела Устинья, принесла туесок с болотным мхом. Вдвоем девушки быстро забили им рану, остановив кровотечение, и шаманка осталась сидеть рядом, удерживая мох, пока казачка искала, из чего сделать повязку.
– Смотри на меня, Матвей! – требовала девушка. – Не засыпай! Ну же, проклятый дикарь, как меня зовут?
– Митаюки… – ответил казак и потерял сознание.
Схватка оказалась удачной. Ватага потеряла всего несколько воинов легкораненными, и одного – тяжелым. Но при том, считай, очистила от врага всю реку. И хотя колдун на драконе кружил высоко над их головами, казаки особо его не опасались. Бывалые воины, они отлично знали – для сильного удара по врагу нужно собрать силы. Этот удар они сегодня выдержали. Для нового нападения язычникам потребуется время, причем довольно много. Ведь ближайших к реке ящеров и воинов перебили, подкрепление придется гнать издалека. Пока еще оно доберется…
Разделившись надвое, ватага занялась делом. Часть отправилась к засеке, где на заостренных сучьях и макушках обнаружилось три туши крупных зверей и пять волчатников. Судя по лужам крови и обломкам ветвей – напоролось на укрепление куда больше животных, однако многие выжили и уползли зализывать раны. Впрочем, казакам с головой хватило и того, что есть. Воины свежевали туши, снимая шкуры и разрезая мясо на крупные куски, грузили все это на лодки, а когда ношвы просели чуть ли не по самые борта – отправили их вниз по реке.
Остальные ватажники валили деревья, рубили сучья, после чего сваливали бревна в реку и шли за следующими, предоставляя этим плыть по течению. Правда, несколько плотов казаки все же связали – но только для того, чтобы тоже загрузить мясом и шкурами. Работа кипела с первых солнечных лучей и до глубоких сумерек, ватага торопилась сделать как можно больше до того дня, когда язычники снова воспрянут духом. Дров было сколько хочешь, еды тоже – только трудись. Даже в дозоры воевода отправил не здоровых казаков, а легкораненых, наказав в стычки не соваться, а при первом подозрении уходить и предупреждать ватагу об опасности. Исключение Егоров сделал только для Маюни. Мало того что юный остяк был охотником от рождения, так на него еще и колдовство сир-тя не действовало. Как этим не воспользоваться?
Именно остяк обратил внимание на то, что в один из дней колдунов на драконах вместо одного стало сразу пять.
– Один смотрит, малым числом зверей управляет, да-а, – постукивая пальцами по бубну, сказал паренек. – Коли много, то либо задумали чего, либо ведут кого-то.
Воевода рисковать не стал, и в тот же день казаки связали три своих последних плота, сами на них и погрузившись.
Однако Митаюки и Серьга сплавились вниз еще первой лодкой.
На острове раненому расстелили поодаль от лагеря сложенную вдвое свежую шкуру какого-то зверя и оставили юную шаманку наедине с мужем. Не потому, что были безразличны, – ватажники опять ударились в строительство и не хотели зацепить товарища во время работы.
Матвей то приходил в себя, то впадал в беспамятство и далеко не всегда понимал, где находится, когда открывал глаза, – уж Митаюки это чувствовала. Однако кровь она остановила быстро, густого мясного бульона в лагере было вдосталь. Серьга был сыт, а сытый человек со слабостью справляется быстро. Теперь главным было то, чтобы рана успела зарубцеваться до того, как кровь учуют коварные Хэдунга или Мэрю, злобные дочери отца семи смертей.
На третий день к ложу больного пришел пахнущий парной кровью Семенко Волк и накинул на Матвея огромную шкуру с густым белым мехом:
– Вот, мыслю, ему на пользу будет. Как Серьга, держится?
– Терпение надобно. Ныне ничего не скажу, – покачала головой юная шаманка.
– А ты сама как?
Митаюки подняла на него удивленный взгляд, и казак поспешил оправдаться:
– Нет, ты не думай, мне чужого не надо! Мы все в ватаге как братья. Коли ты Серьги избранница, я и в мыслях… Не трону. Но коли надобно что, сказывай. Всегда подсобим.
Девушка кивнула, указала на шкуру:
– Откуда это?
– С мяса, – с готовностью присел рядом с Матвеем Волк. – Мы ведь с засеки его столько набрали… На месяц хватит! А хранить как? Ондрейко Усов, хитрован, придумал на лед его отвезти. Там, за островом, верстах в трех, поле ледяное начинается. Зима там, в общем. Ну, мы так и сделали. А ныне поехали для обеда порцию взять – глянь, а там мишки эти, белые, нашим добром обжираются, за обе щеки уписывают. Трое убегли, а этот на нас попер. Вот… Теперь самого кушать станем.
– Благодарствую, Семенко Волк, – кивнула Митаюки.
– Да чего там, все свои, – кивнул казак, вставая. И вдруг добавил: – Повезло Матвею с женой. Счастливчик.
Может быть, от теплой шкуры, а может, время подошло – но на четвертый день Серьга проснулся и целый день находился в сознании. Его даже не пришлось поить из корца – он с удовольствием умял крупный кусок мяса, перешучиваясь с Волком по поводу того, что три дня не ел, стало быть, и порция должна теперь быть утроенная.
А на следующий день у него начался жар. Кожа вокруг раны покраснела, мох, даже после замены, пах дурно, и Матвей опять начал впадать в беспамятство.
– Что? Как он? – по два-три раза на дню приходил Семенко, вставая рядом с юной шаманкой на колени, и Митаюки не знала что ответить.
В один из таких приходов Серьга оказался в сознании и схватил товарища за руку.
– Она хороша, правда? – тихо спросил он.
– Ты о чем?
– Митаюки… Я ведь вижу, она тебе нравится.
– А мне все девки нравятся, друже. Но ведь я на всех не кидаюсь!
– Дай слово, что позаботишься о ней, когда я преставлюсь.
– О чем ты думаешь, Матвей? Все хорошо с тобой будет, поднимешься!
– Мне говорить тяжко, Семенко. Не спорь. Просто пообещай.
– Не беспокойся, друже. Не оставлю.
– Вот и хорошо, – с облегчением закрыл глаза Серьга и провалился в небытие.
Волк посидел еще немного, явно не зная, что говорить. Положил на пару мгновений руку юной шаманке на плечо – и ушел работать.
На острове казаки снова ставили крепость. Только теперь вместо частокола они возводили сплошную стену из связанных один с другим двойных срубов, засыпая внутрь каждого, с наружной стороны, песок вперемешку с галькой. Кроме того, каждые пять-шесть венцов внутри клали поперечные бревна. Когда сверху на них наваливалась галька, то всей тяжестью давила вниз, прижимая венцы, не давая им подпрыгивать. Работа шла, понятно, куда медленнее, нежели в прошлый раз, и сам острог получался размером примерно в треть от первого. Однако было понятно, что в новую стену мог сколько угодно биться хоть яйцеголов, хоть троерог, хоть длинношей лупить своим тяжелым хвостом, – она даже не шелохнется.
Матвей же метался под шкурой, горел все жарче и в сознание больше не приходил.
– Неужели ты плачешь? – неожиданно спросила Митаюки казачка Елена.
– Откуда ты взялась, злобная Нине-пухуця? – устало спросила ее юная шаманка, вытирая лицо.
– Пришла. Давно. Ты совсем не смотришь окрест.
– Чего тебе нужно, черная шаманка? Ты почуяла смерть и примчалась на ее запах?
– Я люблю смерть, – согласилась лжеказачка. – Но почему ты плачешь? Это ведь просто грубый вонючий дикарь. Ты выбрала его, чтобы получить защиту, чтобы добиться возвышения. Чтобы выпихнуть его как можно выше среди прочих и быть рядом, пользуясь полученными благами. Оставь его, возьми себе другого! Среди русских много свободных самцов. Иные смотрят на тебя с таким интересом, что и зелье не понадобится.
– Ты пришла посмеяться над моими страданиями, Нине-пухуця?
– Да, я люблю поворошить раны, девочка, и насладиться причиненными муками, – согласилась черная шаманка. – Может, поэтому сир-тя не всегда мне рады?
– Лучше оставь меня, Нине-пухуця, – подняла голову Митаюки-нэ. – Потому что я научилась убивать.
– Меня убивали так часто, дитя, что я перестала обращать на это внимание, – улыбнулась казачка Елена. – Но все же скажи, отчего ты сидишь здесь? Разве не проще напоить этого дикаря болиголовом… – гостья положила на грудь раненого стебель с двумя крупными бутонами, – … дать ему навеки уснуть и пойти выбирать другого?
– Тебе этого никогда не понять, злая колдунья, – покачала головой Митаюки-нэ. – Я не хочу искать другого дикаря.
– Отчего же, понимаю… – Нине-пухуця положила рядом с болиголовом незабудку и стебель лютика. – Это всегда так забавно. Мудрейшие шаманки с тончайшим пронзительным разумом выстраивают планы на поколения вперед, продумывают каждый шаг и каждое движение, выжидают годами, ловят каждый шанс и каждую чужую ошибку… А потом вдруг раз – и все летит кувырком, рушится, погибает, истребляется их собственными руками только потому, что они вдруг утыкаются взглядом не в того воина, и ими овладевает безумие, которое они с придыханием называют любовью. Они всегда выглядят такими дурочками: сварившие десятки приворотных отваров, взломавшие десятки сердец колдуньи внезапно начинают причитать по какому-нибудь пустоголовому кожевеннику.
– Жалко, что тебя не сожгли, Нине-пухуця! Ты не умеешь говорить ничего, кроме мерзостей!
– Ладно, дитя. Ради тебя скажу что-нибудь хорошее. Тебе повезло. Ты влюбилась в того, кого выбрала. И не тогда, когда это безумие способно разрушить все, чего ты добилась за долгую жизнь. Правда, он умирает… Но в сравнении с твоей удачей это ведь такой пустяк!
– Как можешь с такой насмешкой говорить о смерти, черная шаманка?!
– С насмешкой? Не-ет, я говорю о ней с радостью, – покачала головой лжеказачка. – Смерть – это великое мерило, помогающее отличить заблуждение от истины, настоящее чувство от придуманного, истинное желание от ложного. Вот скажи, готова ли ты умереть ради того, чтобы избежать позора? А ради того, чтобы вернуться в родной чум? Ты готова умереть ради того, чтобы и дальше находиться рядом с этим дикарем? Скажи, а ты готова умереть вместо него?
Нине-пухуця положила на грудь раненого большой белый кусок животного жира, презрительно скривилась и поднялась. Куда и каким образом она исчезла, Митаюки не увидела, поскольку не отрываясь смотрела на принесенный комок. Губы ее еле заметно шевелились, повторяя услышанные слова:
– Смерть есть мерило ценностей… Готова ли ты принять смерть или предпочтешь выбрать другого? Жить без него или умереть…
Когда-то, делая свой первый шаг, она и не представляла, что можно колебаться над подобным выбором. Все самцы одинаковы. Главное – удачно выбрать самого сильного и многообещающего, научить его власти и величию, а потом безмятежно блаженствовать за его спиной. Какая разница, чьи руки будут тебя ласкать, какое тело тебе нужно топить в сладострастии и наказывать холодностью, если все это лишь инструмент на пути к возвышению?
Но что-то изменилось. Что-то изменилось с того дня, когда она оценила критичным взглядом этих дикарей и выбрала самого крепкого и самого ненавистного, решив, что это станет хорошей шуткой… Теперь она больше не желала чужих прикосновений!
Смерть есть главное мерило всех ценностей.
Готова ли она умереть, лишь бы избежать позора?
Теперь – без колебаний.
Готова ли умереть, лишь бы не принадлежать другому?
Теперь – да.
Но готова ли она умереть, дабы вернуть жизнь этому дикарю?
– Неправильно спрашиваю… – шепотом поправила сама себя Митаюки-нэ. – Что лучше: умереть сразу или долго-долго ждать смерти в одиночестве?
Она взяла принесенные черной ведьмой травы, скомкала и стала старательно растирать между ладонями, пока те не стали источать густой аромат, а руки не окрасились соком. После этого так же растерла жир, смешивая с травяной влагой. Когда тот из белого стал зеленоватым, юная шаманка нанесла им знаки деревьев, воды, травы и земли на лоб, грудь, живот и конечности Матвея, затем натерлась сама – уже просто так, без надписей, легла на казака сверху, уперлась крепко лбом в лоб, потом, стеблем связав себя с ним как можно плотнее за шеи, взяла ладони мужа в свои, ноги вытянула вдоль ног и запела гимн хозяину священной березы, ритмично дыша и обращаясь ко второму кругу небес. Вскоре привычно закружилась голова, мир вокруг расплылся, открывая ее взору мир духов… в котором она не увидела ничего, кроме тумана. Однако Митаюки-нэ, зная, что ее слышат, все равно стала смеяться:
– Как глупа жалкая Хэдунга! Она жрет траву и землю, она жрет мертвое дерево, не видя живой плоти! Хэдунга – позор отца семи смертей! Она не отличает человека от воды, она не отличает мяса от грязи! Она жрет все подряд, как тупой безглазый земляной червь! Как же она глупа! Какой позор! Отец семи смертей плачет от своего позора! Его Хэдунга жрет траву и землю, не отличая ее от живой плоти! Хэдунга питается одной грязью!
Внезапная острая боль в животе свела тело шаманки судорогой, у девушки перехватило дыхание, речь прервалась…
– Ты больше не смеешься, живая плоть? – услышала она злобный шелест. – Я нашла тебя и сожру вместо прежней гнили.
– Жалкая… Хэдунга… – еще раз выдавила из себя шаманка, но на большее ее сил уже не хватило. Боль отнимала силы и затуманивала разум, Митаюки стало не до смеха. Пусть и фальшивого.

* * *

Когда Матвей очнулся, его дикарка лежала сверху, стонала и вздрагивала, и так дышала жаром, словно перегрелась у костра. Вдобавок она была привязана к мужу и крепко вцепилась в его руки.
– Митаюки, что с тобой? – немного растерялся воин.
– А сам не догадываешься, казак? – послышался рядом женский голос, и холодные руки сняли с его шеи тонкую прочную травяную лиану, стали расцеплять ладони. – Ты был больной, она здоровая. Теперича, после ворожбы, она больная, ты здоровый.
Незнакомая женщина в чистом сарафане перевернула Митаюки на спину, скинула ее с мужчины, поправила перехлестнувшиеся ноги, расправила руки.
– Ты кто?! – приподнялся на локте Серьга.
– Казачка, именем Елена. Лежи, не то рана откроется.
– Почему я тебя никогда не видел?
– Потому, что только на жену завсегда смотрел… – Незнакомая казачка приподняла Митаюки веко, заглянула в зрачок. – Не, не беспамятна. Все чует…
– Она умрет?
– То не ведаю. У тебя половина брюха порвана и крови, будто у цыпленка, ты бы помер непременно. Она же плотью цела и крови не теряла… Возьми ее за руку, ей так легче станет. – Казачка достала из-за пазухи берестяной туесок, наспех натерлась какой-то вонючей дрянью, водя ладонью под сарафаном, затем зачерпнула еще немного мази и потребовала: – Более мне не мешай!
Она закрыла глаза, взяла Митаюки-нэ за другую руку и стала мерно раскачиваться, заунывно что-то напевая на незнакомом казаку языке.
Юная шаманка, измученная, распластанная, пожираемая заживо маленькой, мерзкой, лохматой и скрюченной тварью, лишь отдаленно похожей на человека, увидела, как из тумана появилось еще одно, не менее жуткое существо: старуха с бледными зрачками и бесцветной кожей, покрытой старческими пятнами, тоже малорослая, в малице и торбасах из невыделанной шкуры товлынга. Колдунья присела возле истязаемой девушки и ласково спросила тварь:
– Вкусно ли тебе, ненасытная Хэдунга? Нравится ли тебе эта живая плоть?
Тварь покосилась, недовольно зарычала. Старуха сделала быстрое движение, мазнув чем-то живот девушке, и когда дочь отца семи смертей снова вцепилась зубами Митаюки в это место, то тут же отпрянула, отплевываясь и отмахиваясь руками. Ее так передернуло, что казалось – вот-вот начнет тошнить.
Однако Хэдунга справилась с собой, опять наклонилась к жертве – и опять старуха успела мазнуть живот Митаюки своей мазью. Лохматая тварь снова, отплевываясь, отпрянула.
– Вкусно ли тебе, ненасытная Хэдунга? Нравится ли тебе эта живая плоть? – еще раз с нескрываемым ехидством спросила старуха.
Тварь взревела от ненависти, бросилась на Нине-пухуця… Колдунья, смеясь, даже не подумала сопротивляться. Все равно уже через миг Хэдунга отпрянула сама, отплевываясь и отмахиваясь.
– Вкусно ли тебе, ненасытная дочь отца семи смертей? – Старуха, не скрываясь, стала старательно мазать живот девушки своей отравой. – Хочешь еще?
Хэдунга зарычала, оглядываясь, но защищенного знаками земли, воды и растений казака разглядеть не могла.
– Пошла, пошла отсюда, – старуха замахала на тварь руками, словно отгоняя надоедливую муху. – Пошла прочь!
Та покрутилась еще немного, принюхиваясь то к девушке, то к старухе, недовольно клацнула зубами и поковыляла в туман искать более съедобную жертву. Нине-пухуця кивнула и тоже рассеялась. А следом, охнув и глубоко вздохнув, пришла в себя и юная шаманка.
– Ты как? – с облегчением спросил ее Матвей, крепко сжав руку, но его вопрос совпал с точно такими же словами девушки.
– Да целые вы, целые, – сварливо ответила обоим лжеказачка. – Токмо отлежаться сегодня не мешало бы. А воину сему ден пять еще поберечься, резко не двигаться. Бо рана токмо зарубцевалась, как бы чего не вышло.
– Спасибо тебе, Нине-пухуця, – все же приподнялась Митаюки. – Но ведь ты поклонница смерти! Почему ты меня спасла?
– Ты не поверишь, дитя, но в моей долгой жизни у меня никогда не было ученицы, – поднялась на ноги казачка Елена. – А ты мне подойдешь. Ты любишь смерть и страдания так же сильно, как люблю их я… Ладно, оставайтесь вдвоем, поправляйтесь. Пойду, что ли, священника помучаю? Он забавный. Все еще надеется устоять супротив приворотного зелья и учения девичества.
Недостроенный острог встретил возвращение прихрамывающего, держащегося за бок Матвея приветственными криками, ему и жене сразу выделили завешенный пологом из сыромятины угол в одном из срубов и тут же поставили обоих в смену следить за кострами. Холодно было на острове – чтобы не замерзнуть ночью, топить очаги приходилось постоянно. Подбрасывать дрова по силам и раненому.
Казаки тем временем готовились к новой вылазке, которая как раз ночью и началась. В вечерних сумерках Ганс Штраубе увел от острова обе ношвы – в них находилось два десятка воинов, окормлять которых отправился отец Амвросий. Хотя и остяка Маюни, конечно же, в поход тоже взяли. Как же обойтись без следопыта, нечувствительного к колдовским чарам?
Высадившись на берег, ватажники быстрым шагом двинулись вверх по реке, в то время как ношвы вернулись назад и были демонстративно оставлены на берегу возле челнока – дабы издалека было видно, что все на месте.
До рассвета преодолеть травянисто-моховую тундру путникам не удалось, и ночевали они под прихваченными для этого дела пологами. Но дело привычное! Отдохнули – и в путь.
Второй переход закончился среди кустарников. Здесь казаки отдохнули подольше, на день разбредясь среди ивняка – дабы издалека толпу колдун не приметил, – а ночью разведя костер и прожарив прихваченное подсоленное мясо. Двинулись дальше после полуночи и, как немец и подгадывал, к рассвету добрались до лесных опушек. Отдыхать сотник не позволил, вел и вел воинов вперед под прикрытием лиственных крон, только в сумерках разрешив людям буквально упасть от усталости. Жестко – зато к нормальному, дневному образу отряд вернулся сразу. Выспались – и все в порядке.
На морском берегу в это самое время ношвы величаво путешествовали от острова к разоренному острогу и обратно, перевозя спрятанные Силантием Андреевым сокровища – пищали, кулеврины, наконечники сломанных копий и стрел, бочонки с порохом, церковную утварь. Не поленились даже покидать в воду и отбуксировать на новое место разбитый тупыми зверями храм. Он был рублен «в лапу», а не «в чашку», и потому бревна легко различались. Иван Егоров делал все это старательно, демонстративно, надеясь привлечь к себе внимание летающих разведчиков. Пусть думают, что пришельцы хозяйством заняты, и в других местах казаков не ждут.
До намеченной излучины казаки добрались на восьмой день. Не потому, что дорога была длинной, а потому, что нехоженой. Деревья на берегу росли так плотно, что местами путь приходилось прорубать, местами убирать в сторону повалившиеся деревья, местами обходить слишком уж высокие и путаные завалы. Про такой пустяк, как переход вброд холодных, а порой и глубоких проток, впадающих в реку, не стоило и поминать, на фоне всего прочего это уже были сущие пустяки.
Понятно, после такого перехода Штраубе дал казакам полный день отдыха, хлопнул Маюни по плечу:
– Настало твое время, храбрец. Проведай ступай, как там язычники ныне живут. Стоит на прежнем месте лагерь их ратный али бросили? Может, хитрость какую для обороны придумали после того, как побили их дважды?
Остяк кивнул, кинул к ногам немца заплечный мешок, проверил, хорошо ли держится ремень с саблей на поясе, – и шмыгнул в кусты.
Вернулся он довольно поздно, когда казаки уже начали беспокоиться. Хлебнул воды из заботливо поднесенного корца, кусил край от куска вяленого мяса и начал говорить:
– Я, значится, на тропки окрестные не совался, все кустами да кустами полз, да-а. Как чувствовал: шагах в ста у реки воины сир-тя стоят. Трое. С копьями, со щитами, да-а. Вестимо, караулят.
– Поумнели дикари, – потер нос Семенко Волк. – До сторожей додумались. А что за щиты?
– В половину роста размером, из ивы плетенные.
– Это хорошо, плетеный рогатина пробьет, – закивали казаки. – Вот супротив сабли сие плохо. Коли рубить, то с первого раза тела не достанет. Да и колоть коли – то как повезет.
– Ты дальше, дальше сказывай, во имя святой Бригиты! – поторопил лазутчика Штраубе.
– Я от реки из интереса прошел и еще дозор среди деревьев заметил, – продолжил остяк. – Вестимо, они везде окрест воинов для присмотра поставили, да-а.
– До лагеря добрался?
– Знамо, дальше покрался, да-а, – кивнул Маюни и кусанул еще мяса. – На краю залег. Чумы там стоят, где и ранее, однако же сир-тя больше стало, да-а. Щитов много, да-а. Но не ходят с ними, у чумов кучей лежат. Иные воины с копьями, иные без. Лодку видел, корзины с рыбой вытаскивали. Опосля летучий зверь садился, все съел, да-а. Мыслю, для них, колдунов небесных, у них тут лагерь. Зверей кормят, дабы им далеко не летать, силы напрасно не тратить. Да-а…
– Понятно, – кивнул немец. – Дальше!
– За чумами два зверя маячат. Вестимо, нас ждут, дабы сожрать, как появимся. Однако же и колдун при них особый, тайный.
– Это как? Что же из тебя по одному слову тянуть приходится, клянусь святой Бригитой?!
– Это… Да-а… – словно специально оттягивая с ответом, Маюни откусил еще мяса. – Колдунов сир-тя там завсегда три было. А ныне, смотрю, токмо два. Да-а… Полежал, глядь – а один из чародеев в чум крайний зашел, а другой вышел, и в березняк. По нужде, знамо. Да-а… Полежал еще, много спустя опять поменялись. Мыслю, прячется теперь один из них, да-а. Дабы, как прежде, зараз не свалили. А не свалим – зверей зубастых громадных нашлет.
– В чуме не видно его будет, сотник, – сразу ответил Василь Яросеев, тряхнув луком. – А стрел всего по пять на брата, наудачу не забросать. Не возьмем.
– Поумнели сир-тя, да-а… – кивнул остяк. – Осторожные стали.
– Может статься, и еще чародей где-то прячется, какового остяк не заметил? – добавил Семенко Волк.
– То верно… – Немец в задумчивости прикусил палец.
Казаки замолчали, глядя на него с выжиданием.
– Ты! – наконец опустил Штраубе палец на остяка. – В сечу не лезь, на краю луговины стой. Супротив чародейства ты крепок и людей ближних оборонить умеешь. С тобой обоих лучников оставлю. Василь, Брязга! Поначалу колдунов открытых валите, а опосля караульте и стрелы берегите. Коли вылезет маг неведомый, разите его без жалости. На прочих не отвлекайтесь.
– Сделаем, сотник, – кивнули лучники.
– Остальным же, так выходит, надобно чум крайний захватывать. Как чародея свалим, то и звери не страшны. А уж с прочими вояками управимся.
– Их втрое больше будет, старший, да-а.
– Это дело привычное, – отмахнулся Ганс Штраубе. – Семенко, выбери трех человек. И ты, Митька. Маюни посты вам покажет. Перед рассветом подберетесь, ждите смену. Как сменятся, тихо погасите и возвертайтесь. После сего и начнем!
Казаки подкрепились, легли спать, тоже выставив на подступах караульных. Они перед рассветом и разбудили два малых отряда, что тут же ушли следить за вражескими дозорами. Остальных воинов подняли уже на рассвете, и отец Амвросий выстроил их для молебна, после чего отпустил всем грехи, очищая души. Исповедовать не стал – жили-то все друг у друга на виду, так что и без исповеди все знали, кто в чем грешен.
Пока завтракали, вернулись передовые группы.
– Дозоры язычники ставить научились, – за всех отчитался Семенко Волк, – а службу бдить не умеют. Как пришли сонные, так сразу и закемарили. С трех метров копья метнули – никто даже чирикнуть не успел.
– Маюни, выводи отряд к чуму! – тут же приказал немец. – Лучники, поручение помните? Колдуны на вас, о прочем и не думайте!
Казаки, вытянувшись за проводником, запетляли через рощу. Идти пришлось долго – сотник, понятно, на ночлег остановился от врага в отдалении. Посему к прогалине воины выбрались, когда уже рассвело. Колебаться немец не стал. Стрельнул глазом по затоптанной в пыль обширной поляне, по которой разбрелись занятые своими делами дикари. Кто болтал, кто у реки умывался, кто с одеждой занимался, кто играл, усевшись кружком… Оружие разбросано, с копьями почти никого, щиты у чумов. Ганс Штраубе увидел двух клыкастых монстров, жрущих что-то вонючее и кровавое далеко на краю лагеря, под березами, увидел двух язычников с золотыми дисками – и махнул рукой вперед. Ведь позволь себе заминку – могут и заметить.
Два десятка казаков выскользнули из леса и стремглав помчались к указанному жилищу, слыша, как чуть правее тренькнули тетивы луков. Пробежать-то требовалось всего сотню саженей – но нападающих заметили, поднялся крик, воины бросились к оружию. В чуме откинулся полог, на пороге появился совершенно седой старик, на груди которого сиял не просто медальон, а целая звезда, украшенная многими расходящимися лучами, а голову венчало многоцветное украшение, страсть как напоминающее остроконечный женский убрус.
На миг колдун оглянулся, выдавая ход своих мыслей, но сразу понял, что привести ящеров не успеет, сделал шаг вперед и раскинул руки:
– Ерана тана выдарам!!!
И внезапно над поляной повисла тишина. Замерло все: остановились люди на бегу, перестали жевать падаль звери, стих ветер, перестали качаться ветки, попадали с раскрытыми крыльями стрекозы, и даже дым от костра, казалось, замер в воздухе.
«В этот раз дикари выбрали чародея могучего, клянусь святой Бригитой… Всем чародеям чародей… – мысленно признал сотник, однако способности шевелиться от этого признания не обрел. Радовало только то, что старый чародей оглушил сразу всех – и своих и чужих. Видно, не успев ничего понять от внезапности. – Сейчас разберется, и ага…»
– Верую во единаго Бога Отца, Вседержителя! Творца неба и земли, видимых же всем и невидимых! И во единаго Господа Иисуса Христа, Сына Божия, Единороднаго! – внезапно разорвал тишину пронзительный от надрывности баритон.
– Маннинд хант! – Сир-тя плавно провел одной рукой и указал ею вперед.
– Иже от Отца рожденнаго прежде всех век! Света от Света, Бога от Бога истинна, рождена, несотворена, единосущна Отцу, Имже вся быша! – наступал вперед, вскинув тяжелый нагрудный крест, отец Амвросий. – Нашего ради спасения сошедшаго с небес и воплотившегося от Духа Свята и Марии Девы, и вочеловечшася!
– Хадась! Хадась! Хадась! – закричал колдун, и рука его, направленная на священника, задрожала от напряжения, вытянутый палец начал краснеть.
– Распятаго же за ны при Понтийстем Пилате! И страдавша, и погребенна! – подошел почти вплотную к язычнику отец Амвросий. – И воскресшаго в третий день по Святым Писанием! И возшедшаго на небеса! И седяща… А-а-а, пропади ты пропадом!
Перехваченный за цепочку крест сверкнул в воздухе золотым полукругом и врезался чародею в висок. Тот всплеснул руками и повалился к ногам священника.
Тотчас мир вокруг наполнился шумом и движением, криками, стонами.
– Прости меня, Господи, опять твое распятие осквернил, – широко перекрестился отец Амвросий, повесил крест обратно на шею, а затем, наклонившись, сорвал звезду с груди поверженного чародея: – Не помогут вам бесы ваши безбожные, нехристи!
– Так держать, клянусь святой Бригитой! – весело отозвался Ганс Штраубе, ощущая, как душу захлестывает веселый азарт, рванул из ножен саблю, левой рукой вытаскивая из-за пояса топор.
Оказавшиеся перед ним дикари отдыхали рядом с грудой оружия, а потому успели расхватать щиты и копья, а уж потом ринулись толпой в атаку.
– Строй, жалкие оборванцы, строй держать надо! – Приняв первое копье на скрещенные топорище и саблю, немец поднял древко вверх, пнул ногой нижний край щита, а когда верхний качнулся вперед – тут же резко опустил за него и топор, и клинок, откачнулся от другого копья, попятился, одним взмахом поставленной вертикально сабли смахнул влево сразу три пики. Тут же шагнул вдоль них вперед, пугнул врага вскинутым сверкающим клинком, и под его прикрытием рубанул понизу топором, которому ивовое плетение – что платок для кинжала. Скользнул дальше, за уже убитого падающего врага.
Дикари попытались развернуться, смешались – Штраубе присел, вовсе исчезая из их вида, откачнулся назад, с силой ударил саблей плашмя сквозь щит, приметившись через просвет в редком плетении. Вскочил, встретил клинком древко, резанул вдоль него. Воин, спасая пальцы, отпустил древко, и прикрыться от топора ему оказалось нечем.
– Эх вы, мямли! Вот супротив шведских копейщиков – это была драка! Я три раза чуть душу богу не отдал! Шевелись, лентяи! Друг друга прикрывайте!
Немец крутился, отшатываясь от дальних выпадов, подныривая под ближние, бил топором прямо сквозь щиты или цеплял им верхний край, оттягивая и коля туда саблей. Несколько раз Штраубе все же нарывался, пропуская то удар палицей по плечу, то укол наконечником в грудь, и даже лишился шлема – но толстый войлок поддоспешника смягчил удары, и скорее всего на теле от попаданий не останется даже шрама, обойдется синяками.
– Дружнее, несчастные!
Внезапно земля затряслась, дикари прыснули в стороны, и вместо них Ганс Штраубе увидел перед собой распахнутую пасть несущегося на него монстра.
– Satansbraten! – только и успел выдохнуть немец, инстинктивно метнув в эту пасть свой топор.
Чудище дернулось, замедлило шаг, мотнуло головой.
– Помоги, святая Бригита! – Выгаданного мгновения хватило только на то, чтобы подхватить с земли дикарское копье и выставить перед собой, словно встречая атаку латной конницы: острие вверх, конец древка – в землю.
Пасть метнулась к сотнику, и наконечник вошел точно в основание языка, углубившись на пару локтей… До конца Штраубе не досмотрел, поспешно откатился вбок.
Двуногий монстр заорал от боли чуть ли не человеческим голосом, задрал голову, замотал ею, пытаясь вытряхнуть оружие, шарахнулся в сторону, врезавшись в своего собрата с такой силой, что опрокинул на деревья, закрутился. Многопудовый длинный хвост скользнул направо, налево – с легкостью снося чумы и людей, разбивая кувшины и разбрасывая корзины, заколотил по земле.
– Святая Бригита!!! – кинулся наутек сотник и не остановился, пока не спрятался за толстым, прочным деревом. Все остальные люди поступили точно так же. Битва кончилась: монстр, воя от боли, метался по прогалине, круша все на своем пути – затаптывая лапами, разбрасывая хвостом, сминая тушей, ломая и дробя…
В этом кошмаре спокойствие сохранили только лучники, выпустив несколько стрел в снизившегося дракона. Попали, нет – осталось непонятно, но чародей поспешил улететь на безопасное удаление. А вместе с этим скрылся и здоровый ящер, не без труда выбравшийся из лиственных зарослей. Раненый метался довольно долго, пока, наконец, не ломанулся через реку и не рухнул уже вдалеке, за чащобой.
Оставшиеся люди с облегчением перевели дух. Азарт схватки затих, и казаки не стали препятствовать своим врагам отступить к броду. Лишней крови никто не искал – и без того всем было ясно, за кем останется поле брани. Без чародеев и зверей сир-тя против бледнокожих иноземцев не устоять.
– Несчастные безбожники, так и сгинули без молитвы и покаяния, – озабоченно перекрестился священник над оставшимся после буйства раненого монстра кровавым месивом, и казаки взялись за топоры.
Собственно, вылазка была устроена только ради леса – для возведения острога изрядно не хватало материала. Да и еще планы кое-какие имелись. Так что стучать топорам над окраинными лесами и стучать…
Срубая дерево за деревом, воины катили и катили их в реку – внизу товарищи выловят, – работая с полной отдачей сил целых три дня. А затем, не дожидаясь мести колдунов, казаки сели на плот и помахали гостеприимному берегу рукой…

Глава 8
Конец зимы 1583 г. П-ов Ямал

Белое золото 

Самое большое удивление Митаюки-нэ испытала, когда увидела, что казаки закладывают бревнами и засыпают щебнем ворота нового острога. Однако вскоре выяснилось, что ворота все-таки будут, но не вровень с землей, а на высоте вторых чумов. Или, как говорят русские, второго жилья. Весь двор до этого уровня русские застелили бревнами, а первоначальный превратился в просторные помещения для хранения припасов. Юной шаманке пришлось выучить новое слово: «подклеть».
Не меньшее изумление у нее вызвало и то, какое сокровище казаки принялись таскать в получившееся хранилище в первую очередь: морской лед, ломаемый на близких пока еще белых полях!
Так девушка сир-тя впервые в жизни услышала название «ледник».
Теперь в острог можно было попасть только с насыпи по жердяному настилу, на ночь убираемому во двор; над толстыми, монументальными бревенчато-галечными стенами выросли три башни, частично восстановленные из бревен, отбуксированных от старого острога; рядом с крепостью стояла воскресшая церковь, стены срубов были частью законопачены, частью зашиты кожами, и ватажники, наконец, начали отходить от строительного зуда.
– Дозволь слово молвить, атаман, – как-то вечером, во время обычного для казаков общего ужина поднял руку Кондрат Чугреев. – Неспокойно у меня на душе как-то. Мы здесь крепко сидим, а золото наше невесть где без присмотра валяется. Бери кто хочешь. Не пора ли сюда перевезти?
– Это у тебя в кошеле неспокойно, а не на душе! – моментально ответил Семенко Волк, и казаки расхохотались.
– А в твоем спокойно? – набычился бородач.
– Да нет, все верно, – согласился Иван Егоров, обнимая свою Настю. – И перевези, никто не против. Где идол закопан, вам всем ведомо.
– Так это… – зачесал в затылке Кондрат. – А на чем? Ношва этакую тяжесть не вынесет!
– Так ведь ты перевезти брался, ты и ответь!
Средь казаков опять пробежал смешок, но уже не столь бодрый.
Кормчий почесал в затылке, сказал:
– Струг делать надобно! В нашем деле лодчонкой не обойтись.
– Кто умеет? – громко спросил атаман.
Ответом ему была хмурая тишина. Одно дело – сколотить ношву, больше похожую на большой сундук без крышки. И совсем другое – сшить из досок десятисаженный корабль с хитро изогнутыми бортами, с днищем, острым носом и плавной кормой.
– Коли влажный тес брать, то он гнется и форму новую по месту принимает, – неуверенно высказался Коська Сиверов. – Я видел, как липу для лотков гнули.
– Влажный гнется, сухой набухает, проолифенный ведет… – резко отозвался молодой и горячий Ондрейко Усов. – У опытных мастеров и то доски порой так гуляют, что щели в палец толщиной. Такие, что никакой паклей не забьешь. А коли без опыта делать, так из оных щелей вообще вся обшивка окажется! Вспомни, каковые челноки у мастеров получаются и какие мы вырубили! У них борт в палец и в одиночку перенести можно, а мы чурбак неподъемный состряпали, лишь бы на воде держался. Так то долбленка! А тут струг…
– А коли из кож его сшить попробовать, да-а?.. – послышался неуверенный голос. – У нас много таких каяков делали, больших, да-а.
Ватажники с интересом повернулись к остяку, и Маюни приободрился:
– Коли из прутьев каркас сплести, опосля шкурами обтянуть, сшить их хорошо да стыки живицей с дегтем промазать, то не течет лодка, да-а. Легкая выходит, один унести могу. А сама десять воинов везет! Да-а…
– Ага, из прутьев! – презрительно хмыкнул Кондрат Чугреев. – На дно наступишь – провалится. Идола тяжелого положишь – пополам сломается.
– Обождите, други! – приподнялся Ондрейко и нервно почесал в затылке. – А что, коли нам умения наши соединить? Мы ведь все половину жизни в стругах провели, каждую доску, каждую лавку, каждый изгиб киля и носа наизусть помним, каждую сшивку каркаса боками намяли. Нешто не сможем из теса каркас сей повторить да досками влажными обшить? А то, что руки корявые и с дырками струг получится, так поверху шкурами по Маюниному рецепту обтянем. Тут вам и крепко все выйдет, и протекать не станет! Что скажете?
– Мысль добрая, – согласился Кондрат Чугреев и посмотрел на атамана.
– Должно получиться, – кивнул Силантий Андреев, тоже поворачивая голову к воеводе.
– Разумно, – хмыкнул Михейко Ослоп.
– Добре, – почесал в затылке Василий Яросеев.
– Попытаться стоит, клянусь святой Бригитой!
Под общими взглядами Иван Егоров пожал плечами:
– Коли ты придумал, Ондрейко, тебе и исполнять. Выбери охотников да отправляйтесь. Где лес прямослойный брать, вам ведомо. Токмо осторожнее там! Дикари здешние с каждой встречей все умнее и опасливее становятся. Не попадитесь!
Как это всегда умеют делать казаки, собрались «корабельщики» мигом и ухитрились отчалить уже через час, растворившись в ночи. Только Кольша Огнев уже в темноте пригнал обратно опустевшую ношву.
Спустя десять дней охотники вернулись на плотах из отборной древесины, с удивлением поведав:
– Нет больше на тамошней луговине дикарского лагеря! Бросили. Вестимо, надоело гибнуть раз за разом на одном и том же месте.
– Это славно, други мои! – пуще всех обрадовался отец Амвросий. – Уходят язычники с земель, христианство отведавших! Теряется власть бесовская над реками и лесами. Ныне, выходит, сей край мира колдовского наш, никто, кроме христиан, в нем не живет?
– Не живет, – согласился Ондрейко. – Наши земли стали к северу от реки. Отвоевали.
– Так надо пользоваться, закреплять волю свою!
– Надо, – согласился кормчий. – Токмо как?
Вопрос повис в воздухе, поскольку на отвоеванных землях никто, кроме самих казаков, вроде бы и не жил…

* * *

Пока новоявленные корабельщики начали изучать неведомое ремесло, безотказный Маюни опять отправился в путь, на этот раз с отрядом Ганса Штраубе. В два захода казаки перевезли на берег фальконет с небольшим припасом, трое новеньких саней с широкими полозьями, кулек соленого мяса и вдоль берега двинулись в путь, впрягшись в упряжку из широких ремней.
Впрочем, пустые сани легко скользили по крупногалечному пляжу, и всего за пару часов казаки добрались до уже знакомого стойбища, где немец с видимым удовольствием приказал разбирать каркасы и возить драгоценную слоновую кость на берег, дабы потом забрать лодкой.
– Тебе же, остяк, поручение особое, – обратился он к пареньку. – Ты ведь охотник? Мы ныне как раз на охоту и вышли. Надобно нам товлынгов выследить, хотя бы пяток. Людям на мясо, стругам на обшивку. Мыслю, фальконет их голову пробьет, не прочнее бревен они будут? Избы, знамо, навылет ядро прошивает и далее летит… Но пуще того нужны нам стойбища менквов здешних с такими вот хижинами, – немец указал на «дом из слоновой кости». – Справишься?
– Земля большая, да-а… – неуверенно ответил Маюни.
– Ты не бойся, одного в дикие края не пошлю. Вот, Силантий и десяток его с тобой пойдут. Ты выслеживай, они охранять станут.
– Как же мне позвать вас, коли и вправду выслежу? То далеко может случиться, да-а…
– Как делаешь обычно, – пожал плечами немец. – Костерок запалите и сырую траву в пламя бросьте. Дым пойдет, по нему и определим.
Ганс Штраубе вернулся к разоряемому стойбищу, оставив паренька чесать рукой в затылке.
– Ну, сказывай, проводник, – кивнул ему Силантий Андреев. – Куда пойдем?
– Туда! – наугад ткнул рукой в тундру Маюни и пошел туда, куда глаза глядят. – Да-а…
Казаки – Силантий, Ухтымка, Матвей и Кудеяр, – переглянувшись, отправились следом.
Первые пару верст остяк брел безо всякого смысла, просто поглядывая по сторонам. Однако через час ему на глаза попался ручей, и проводник круто свернул, ускорив шаг.
– Заметил чего, друже? – устремились следом казаки.
Маюни, не отвечая, дошел до протоки, присел, зачерпнул воды, попил, посмотрел направление потока.
– Чего молчишь? – остановился рядом десятник.
– Вода нужна всем, – ответил охотник. – И менквам, и товлынгам, и волчатникам, да-а. Хочешь найти зверя – ищи водопой. У моря стойбище есть, там искать нечего. Пошли наверх.
Наконец-то ощутив азарт, остяк устремился вдоль берега, примерно через час остановился, присел среди камней, принюхиваясь.
– Чего тут такое, Маюни? – спросил Кудеяр.
– А ты разве не видишь? Вон, мох содран и трава ощипана, да-а. Но это, похоже, олени. Они рядом с менквами пить не станут… – Следопыт пошел дальше, то ускоряя, то замедляя шаг, перепрыгнул пару ручейков, пригнулся возле еще одного пляжика, опустился на колено, потрогал ладонью воду: – Да-а…
– Чего, «да-а», остяк? – на этот раз возмутился Матвей. – Что «да-а»? Ты сказывай. Непонятно же ничего.
– Вот, видишь царапину на дне? Везде тина, а тут полоска? Не пил тут кто-то, черпал, да-а… – Паренек ухватил ладонями воду, сделал несколько глотков. – Глубоко черпал, небрежно, да-а…
Паренек поднялся, огляделся, облизнув губы, решительно направился на север, время от времени нагибаясь ниже и снова выпрямляясь. Теперь казаки и сами стали замечать то свороченный с камушка кусок мха, то смятую траву, то сдернутый ком земли в низине. Внезапно Маюни остановился, принюхался, покрутился, свернул влево, несколько раз прыгнул с камня на камень, замер над выемкой меж валунами:
– Силантий! Иди сюда, десятник. Посмотри.
Казаки приблизились, встали кружком.
– Ух ты, говно! – высказал общее недоумение молодой казак. – К нему звал?
– Человеческое! – ткнул пальцем вниз остяк. – Менквы крупные кучи наваливают и с запахом тухлым, да-а. А это едкое!
– Может, пойдем отсюда, Маюни? – попросил Силантий Андреев.
– Вы не понимаете, да-а? – укорил казаков охотник. – Здесь были сир-тя!
– От, проклятье! – Воины невольно потянулись к оружию. – И чего им тут понадобилось?
Остяк молча вернулся к тропе, побежал по ней. Еще час, и они вышли к обширному стойбищу из пяти округлых домов, разбросанных в низине между пологими взгорками. Здесь было тихо и слегка пахло тухлятиной.
Маюни заметался, нырнул в один дом, в другой, остановился:
– Недавно ушли. Мыслю, дней шесть-семь тому. Пыли мало, да-а. Но есть.
– И что?
– Сир-тя менквов собирают, да-а… С самых дальних кочевий. Тех, куда дракон не летает. Не поленились, пешими пришли.
– И что? – повторил вопрос Кудеяр.
– А супротив кого они, помысли, людоедов сбирают, племяш? – отвесил ему подзатыльник Силантий. – Вестимо, новый замысел у колдунов появился.
Маюни же тем временем набрал сухих колосков, травинок, веточек, какой-то мелкой щепы и хрустящего мха, свалил все это в кучу, высек на трут искру, раздул, запалил бересту, подсунул под самый низ охапки. Когда занялось, надрал травы зеленой, свежей. Бухнул в пламя и махнул рукой:
– Пошли, да-а!
Над брошенным стойбищем поднялся вверх ровный столб густого сизого дыма.
Уловив нить для удачных поисков, юный следопыт бросил старый ручей, живущую на котором семью уже удалось отыскать. Решительно двинулся поперек тундры и через несколько верст обнаружил другую протоку, свернул вдоль ее берега…
– Гляньте, да-а… Здесь товлынги воду пили! Вон, песок как разворошен… И содрано все не малыми кусками, а охапками, да-а, – в этот раз подробно указал на приметы остяк. – Вот токмо есть им тут нечего. Выходит, спугнул кто-то от пастбища, да-а… – Паренек выпрямился, оценивая россыпь следов, решительно указал: – Оттуда пугали, да-а!
Пробежавшись по следам, он быстро свернул с широких повреждений, оставленных на земле товлынгами, на мелкие и узкие, нанесенные менквами, двинулся по ним и к вечеру вышел еще к одному стойбищу. И тоже пустому.
– Огонь с дымом разжигайте, – сказал Маюни. – Я еще поищу.
Описав вокруг брошенного селения несколько витков, остяк остановился, позвал казаков и указал на след подошвы, самым краем отпечатавшийся во влажной грязи:
– Сир-тя!
Силантий шумно втянул воздух и решил:
– Завтра возвертаемся. Надобно упредить атамана.
Заночевали казаки прямо в селении людоедов. Поутру развели костерок, завалив сырой травой, и отправились в обратный путь. По прямой дошли быстро, еще до вечера оказавшись на берегу моря. Казаки запрыгали, привлекая внимание караульных, Маюни же отправился кружить по ближней тундре. А когда от острога наконец-то приплыла ношва, крикнул сотоварищам:
– Воеводу сюда зовите, да-а! Чего покажу!
Атаман Егоров, сильно озабоченный, приплыл уже через полчаса, да не один, а с Силантием, священником, Кондратом и еще несколькими казаками. Маюни поманил их пальцем и повел всех через мхи и траву ко взгорку в сотне саженей от берега. Поднялся наверх, молча указал на большой прямоугольник примятой травы среди обычной поросли.
– Лёжка! – раздраженно сплюнул воевода, поняв все без слов.
Звери не спят правильными фигурами. Они отдыхают, свернувшись или вытянувшись. После них, понятно, и следы остаются овальные или вытянутые – по телу. А вот люди, постелившие под себя кошму, покрывало, шкуру, циновку или еще чего – другое дело. Люди подстилки делают как раз такие ровненькие, с аккуратными правильными углами.
– Пожухла она вся без света, да-а, – оценил состояние травы молодой охотник. – Дней пять лежали, не менее. Может, и больше, но не сильно. Не белая. Ушли недавно, не поднялась. Может статься, я и спугнул, да-а.
Казаки подняли головы, осмотрели тундру.
– Мы за ними, выходит, следим. А они за нами, – высказался Кондрат.
– Хуже… – прикусил губу Егоров. – Нападение готовят чародеи. Это как в прошлый раз. Местные бояре не управились – вожди куда-то к князьям обратились. Те пришли и разнесли нас в полные брызги! Еле ноги унесли… Ныне, выходит, опять все прежним порядком катится. Мы в трех сечах реку отбили – местные отступили и призвали воинов поопытнее… Мы отступили в холод, куда ящерам ходу нет, так чародеи иных ворогов супротив нас собирают, морозов не боящихся… Менквов, выходит, к себе согнали… Давно согнали, Маюни?
– Дней пять, десять, да-а…
– Пять-десять… А нападения все нет и нет… Не нравится мне это… – И воевода решительно распорядился: – Олекса, беги к немцу, пусть вместе с людьми возвертается. Как бы их не перехватили. Кондрат, пищали, золото и фальнеты, кроме трех, закопай, дабы при худшем раскладе не разорили. Нам пороха все едино от силы на десяток выстрелов хватит. А мы с Маюни до темноты еще погуляем. Может, чего интересного найдем.
Опасность заставила казаков приободриться, снова взяться за улучшение крепости, достраивая стену между западными башнями. Остатки мяса с ледниковых полей они перевезли на ледник в подклеть, сплавали к старому острогу проверить уже подзабытые ловы – и вернулись с полными корзинами рыбы, каковая тоже отправилась вниз, на бывший двор. Вываривать соль временно прекратили, взявшись за пополнение дровяных запасов. Учитывая прошлый опыт, полагаться на пушки, прикрывающие причалы огнем, воины не стали, заволокли незаконченный струг во двор.
– Наступа-а-ают!!! – Раздавшийся наконец-то с башни крик сообщил людям, что старались они не напрасно.
Казачки, что находились на острове за стенами, побежали в острог. Мужчины, глянув на море, отправились к берегу и подняли ношвы, унося лодки под прикрытие стен. Отец Амвросий, перекрестившись перед распятием, запер двери церквушки. Афоня с храмовой утварью убежал перед ним. Именно они двое и поднялись последними на насыпь, вошли по настилу в ворота. Казаки торопливо затянули жердяной мост внутрь и захлопнули створки ворот.
Люди поднялись на стены и оттуда увидели плывущие из устья реки три огромные лодки, битком набитые менквами. Но это было не все – на отмели столпилась еще огромная толпа зверолюдей, подошедшая сюда по берегу.
Лодки направились не к острогу, а к самой дальней оконечности острова, куда из фальконета дострелить, конечно, можно, но вот попасть в цель – маловероятно. Видать, новые враги неплохо представляли себе возможности казачьего оружия. Подготовились.
На заливаемом волнами мысу, в безопасном далеке, высадилась первая сотня врагов, после чего лодки пошли к берегу и в три приема перевезли остальных людоедов. Причем последняя ходка оказалась значительно медленнее предыдущих.
Атаман Егоров вскинул зрительную трубу, настроил резкость, долго наблюдал за ворогом, потом тихо ругнулся:
– Поумнели, однако, чародеи! Ни одного не вижу, замаскировались.
– Чего делать станем, воевода?! – громко спросил его Штраубе.
– Ничего, Ганс, ничего. Пороха мало, побережем. Может, для чего важного еще заряды пригодятся. Покамест просто посмотрим. Странное там чего-то… Вроде как три лодки было, а теперь четыре лежат.
Толпа на дальнем конце острова взвыла и понеслась вперед, все четче и четче прорисовываясь в деталях. Как было и в прошлый раз, сир-тя гнали зверолюдей на бойню общей массой, и самок и самцов, не делая между ними разницы. Как в прошлый раз, многие менквы были одеты в грубо состряпанную из шкур одежду. Однако теперь в руках у них имелись тяжелые дубины величиной с человеческую ногу.
– Вот почему колдуны так задержались с нападением! – догадался Егоров. – Вооружали людоедов и учили их этой штукой пользоваться. Теперь, почитай, не звери это уже, на людей похожие, а настоящие воины, мало отличимые от зверей.
С воем менквы врезались в стену острога, принялись колотить ее, обтекая со всех сторон, а убедившись в бесполезности своих стараний, полезли наверх, цепляясь за трещины в бревнах и подталкивая друг друга.
Митаюки от такого зрелища испытала неприятный холодок – однако, забравшись на высоту в два-три человеческих роста, зверолюди неизменно срывались, не найдя нужной трещинки, опоры для ноги, соскользнув по влажной древесине, и падали на своих собратьев. Несколько раз после этого между менквами вспыхивали драки – невидимые чародеи плохо удерживали дисциплину. И еще до начала сражения среди врагов уже появились первые потери.
– Пойду-ка я струг дальше шить, – внезапно заявил со скучающим видом Ондрейко Усов. – Это надолго. Кто со мной?
Еще несколько казаков отошли от края стены и двинулись вслед за ним.
Часа через три первый штурм закончился. Сир-тя, поняв, что так просто внутрь влезть не получится, успокоили зверолюдей, и те просто бродили вокруг острога, недовольно порыкивая на собравшихся наверху казаков.
– Может, стрелу пустить? – с надеждой спросил Брязга.
– Их тут сотни три, – покачал головой воевода. – У нас наконечников меньше, чем у сир-тя менквов. Побереги, может пригодиться, коли чародей себя выдаст. Или их тут несколько?
Примерно полусотня зверолюдей отправилась на дальний конец острова, уныло взяла там одну из лодок, потащила к острогу. Вскоре стало понятно, что это вовсе не лодка, а огромное бревно с корневищем, все мокрое и склизкое. Похоже, лодки волокли его вплавь.
– Нашим опытом пользуются, – пробормотал себе под нос атаман. – Не тащили, а сплавляли.
Менквы остановились, погудели, поднимая бревно на плечо, разбежались, с ходу ударили им в стену. Острог мелко вздрогнул, а бревно выскользнуло из рук людоедов, развернулось и грохнулось оземь, сминая зверолюдей.
– Еще минус пять, – тихо отметил число раненых Егоров. – Однако, все равно, умнеют язычники, умнеют. До тарана уже додумались, скоро и пользоваться научатся.
Осаждающие, порычав и подравшись, опять взялись за таран, теперь удерживая в руках, разбежались, ударили. Бревно опять выскользнуло, но теперь просто упало вниз, никого не зацепив. Однако зверолюди его подняли, разбежались, ударили. Уронили. Подняли, разбежались, ударили.
– Так потихоньку и утрамбуют, – кивнул Ганс Штраубе.
Всеобщее спокойствие передалось и юной шаманке. Митаюки даже перешла к тыльной стене, выглянула вниз. Там несколько корабельщиков, насверлив коловоротом дырок в досках и каркасе, теперь пытались привязать тесину к борту с помощью тонкого и гибкого соснового корня. Получалось плохо. Казаки давили, пыхтели и ругались, но доска упрямо не изгибалась.
А снаружи мерно доносилось: бум… бум… бум…
Потеряв интерес к таранщикам, атаман стал рассматривать в зрительную трубу берег, реку и горизонт. Что-то явно искал. А что – поди угадай.
Митаюки простояла на стене еще довольно долго, но в течении войны ничего не изменилось. Замерзнув на ветру, она махнула рукой и отправилась болтать с Тертятко, что с самого утра пыталась сшить торбасы из обрезка старой шкуры товлынга. Скроить сапожки у девушки более-менее получилось, но вот проколоть прочную кожу удавалось с трудом. И для нее это стало куда важнее случившейся вокруг острога битвы.
На следующий день зверолюди с утра опять попытались влезть на стену – но с прежним успехом. Потом стали колотить стену дубинками, а после полудня принялись ходить вокруг острога с тараном, колотя то тут, то там. Видимо, искали слабые места.
Казаки, оставив на стенах лишь дозорных, занялись во дворе ощипыванием на короткие, но толстые досочки заготовленных для очага чурбаков. Набрав пять-шесть досок, ровно их укладывали, прикрепляли поперек еще две, сшивали ремешками, приделывали рукоять. Получались большие деревянные щиты.
– Зачем они? – спросила мужа юная шаманка.
– Дубинки больно тяжелые, – ответил Серьга. – Саблей или топором не отбить. Нужно чем-то прочным прикрываться.
– Но ведь менквам внутрь не попасть! Они в наши стену хоть до новой зимы стучать могут!
– Стучат они зря, – поднял на нее глаза Матвей. – Да токмо никуда не уходят. Когда у нас кончится еда, нам останется только глупо умереть взаперти.
– Да? – Об этом юная шаманка, привыкшая сытно кушать дважды в день, как-то не подумала.
– Да, – согласно кивнул казак и прочнее затянул узлы.
Пока таран выискивал слабое место в стенах, не занятые стуком зверолюди просто бродили вокруг острога, поглядывая на караульных. Воля чародеев не позволяла им отвлекаться или удаляться далеко от крепости. Потихоньку в менквах пропала и злость, и желание драться. Или, точнее сир-тя устали поддерживать их в своих рабах. Зачем, если добраться до врага никак не получается? И тут…
Со стуком отворились ворота, из них вперед словно выпрыгнул жердяной помост, по нему наружу, с копьями наперевес и прикрываясь щитами, выскочили десять казаков и помчались вниз по насыпи, коля и рубя по дороге встреченных менквов.
Щит скользнул назад, ворота захлопнулись – а зверолюди, рыча, кинулись на неожиданных врагов.
Матвей бежал правым во втором ряду. Перемахнув мост, он тут же с вытянутой руки уколол одного людоеда, другого, третьего. Зверолюди смотрели на них тупо, словно огородные пугала, и если казаки не прорвались сразу, то только потому, что передовым копейщикам приходилось врагов не только убивать, но и расталкивать.
Внезапно все изменилось – стая взревела, кинулась, одновременно взмахнув дубинками. Серьга под этот взмах успел проколоть еще одного людоеда, под оружие другого подставил щит, уколол тушу за ним, ближнего ударил краем щита в оскаленную пасть, тут же спрятался за него от еще одной дубины, уколол… Копье застряло, и падающее тело он перепрыгнул уже с саблей в руках.
– Да сколько же вас, во имя святой Бригиты! – ругался впереди немец, прорубаясь через толпу. Тяжело дышал Семенко, витиевато ругался Иван Карчига.
Мало того что менквы были впереди, так они догоняли еще и сзади, и Матвею пришлось обернуться. Он подставил щит под удар дубины, проколол зверолюдине грудь, отскочил на шаг, подставил щит под дубину следующего, уколол. Подставил, уколол…
Рядом вскрикнул Карчига, у которого раскололся посередине щит, и попавшая в пролом дубина достала висок. Казак упал, и Матвею пришлось резко пригибаться, уворачиваясь от оружия, летящего уже ему в голову. Снизу он подсек запястье врага, откачнулся от другой дубины, уколол в ответ, подставил щит под третью…
Тресь! И вместо щита в руках осталась россыпь болтающихся на ремешках досок.
Выигрывая миг, Серьга метнул этот мусор в морду менква, вытянул из-за пояса топор, прикрылся от нового удара уже им, опять рубанул запястья, обратным движением перерезал оказавшуюся рядом морду, услышал еще один человеческий вскрик и взмолился:
– Когда же вы кончитесь, господи?!
Откачнулся от дубины, кольнул людоеда в горло, попятился, потом отскочил еще на шаг, резко шарахнулся влево, пропуская удар справа от себя, рубанул в ответ поперек глаз, одновременно отбивая другой выпад топором, тут же хлестнул кончиком клинка по волосатым пальцам, отскочил еще на пару шагов…
– Бежим, слава святой Бригите! – заорал немец, давая знать, что передовая линия прорвалась, и Матвей, отпрыгнув еще на шаг, развернулся и помчался что есть мочи за товарищами. Зверолюди неслись следом, отставая на считаные шаги.
– Средняя!!! – в полусотне саженей от лодок предупредил Ганс Штраубе, и Матвей чуть изменил направление бега, запрыгнул в ближнюю лодку, что есть силы замахнулся топором, рубанул днище, еще раз, еще.
С ревом налетели менквы. Наверное, хотели влезть внутрь, но с такой силой врезались в борт, что лодку перевернули, а Серьга от толчка вылетел в другую сторону, в воду, тут же вскочил, убирая саблю и суя топор за пояс. Навалился на борт соседней лодки, помогая священнику, немцу, Михайло и Онисиму спихнуть ее в воду, услыхал плеск сзади, развернулся, выхватывая клинок, рубанул им волосатое тело, вскинувшее двумя руками дубину, кольнул морду рядом, третьего врага полоснул поперек груди, снова навалился на лодку. Она пошла, пошла – Матвей снова обернулся, отмахиваясь саблей. Уловил миг, перевалился через борт, стал лупить остро отточенной саблей по волосатым пальцам, стремящимся лодку удержать.
Ближе к носу немец и священник уже вовсю гребли, и посудина наконец отошла от берега.
С дальней лодки кинулся в воду Семенко Волк. Матвей подхватил со дна весло, протянул ему. Казак ухватился, поволочился следом. Серьга подтянул его, дал возможность ухватиться за борт и тоже начал грести.
– Оторвались! – выдохнул Волк, падая на дно лодки. – Я свою хорошо рубанул, в двух местах. А ты?
– Дыра есть, – уверенно кивнул Матвей.
На стенах острога казаки тоже крестились, облегченно переводя дух.
А ведь поначалу казалось, что затея провалилась! Когда десяток храбрецов вырвались из крепости и сбежали вниз, сбивая первых, растерянных менквов, им нужно было пробиться всего десять шагов. Но уже на полпути людоеды словно взбесились, ринулись на воинов отовсюду, толпа стала густеть, и казаки увязли в ней, как оса в меду. Упал сперва один воин, потом второй, споткнулся третий…
Однако воевода вдруг заметил, что среди беснующейся толпы один людоед стоит недвижно, слегка расставив руки. Егоров хлопнул по плечу Брязгу, указал цель. Дважды тренькнула тетива, чародей упал, ярость зверолюдей тут же ослабла, и отряду, перебив самых ближних людоедов, удалось вырваться на открытое место. Почти сразу менквы снова встрепенулись, кинулись в погоню. Видать, ими завладел другой сир-тя, угадать которого не получалось. Но казаки уже успели набрать скорость, первыми домчались до лодок. Двое прыгнули в правую и левую, остальные стали сталкивать среднюю.
Набежали менквы, на несколько мгновений все смешалось – а потом стало видно, что лодка все-таки отплыла, и вроде бы с людьми.
– Отлично, – облегченно перекрестился атаман. – Теперь мы почти на равных.
Тем временем казаки в трофейной посудине отдыхали, потихоньку приходя в себя, осматривались. Священник, перебирая предметы на дне, некоторые сразу кидал за борт:
– Фу, мерзость богопротивная!
Некоторые откладывал, а над кувшином застыл в глубоком размышлении:
– Мазь, что ли, какая травяная?
– Дай посмотреть, отче… – Серьга перебрался ближе, понюхал, потом приподнял и наклонил, отпивая через край.
– Чего там? – заинтересовались остальные.
– Кисель, – он опустил кувшин, отер усы и бороду. – Вкусный, сытный. Попробуйте, не пожалеете.
– А вдруг заговорен? – опасливо спросил отец Амвросий.
– Так ведь для себя дикари держали! Себя-то что за смысл травить?
Кувшин пошел по кругу и вскоре опустел. Насытившись, казаки взялись за весла, быстро перегнали лодку к берегу возле устья реки, вытащили.
– Благослови нас, храбрый капеллан, – попросил немец. – Отпусти грехи еще раз, ибо опять мы в кровавой каше по самые уши сидим. Очистим души наши и бросим жребий об очередности караула.
Сторожили казаки, конечно же, на совесть, однако ворога первым заметил не Семенко и Онисим, сидящие в камышах у реки, а Матвей – по острому покалыванию на груди под амулетом, подаренным женой. Серьга сразу поднялся, толкнул священника, указал на пять плывущих с верховья лодок:
– Отчитай нас и их, отче. Кажется, пора нам муку за веру христианскую принять.
– Отче наш, сущий на небесах! Да святится имя твое, да приидет царствие твое; да будет воля твоя и на земле, как на небе… – сонно зевая, перекрестился отец Амвросий, после чего осенил знамением отдыхающих на траве.
– Чего-то меня в дрему кинуло, – зевнул и Ганс Штраубе. – Кажется, челюсть сейчас вывихну.
– Это чародеи обездвижить вас пытаются, – кивнул на реку Матвей. – Я так мыслю, они все на своем пути в сон погружают, дабы до сотоварищей добраться без опасностей.
– Лодку на воду! – увидев врага, встрепенулся немец. – Скорее, скорее! А ты, отче, чары их развеивай! Ты умеешь, тебе не впервой!
Караул в устье реки, понятно, спал, колдовство свое дело сотворило. Будить их, отчитывать времени не было – казаки столкнули лодку вчетвером, прыгнули в нее, положили топоры рядом, у ног, и стали выгребать навстречу врагу.
Лодок у язычников было куда более, нежели ватажников, однако в каждой сидело всего четыре гребца – меква и один чародей, – посему особого страха ратники не испытывали, думая лишь о том, как приблизиться и вцепиться… А вот сир-тя появление врага не понравилось, все они дружно привстали, выставили вперед указательные пальцы, что-то забормотали, и даже Серьга ощутил, как руки его стали словно ватными. А уж остальные казаки и вовсе перестали двигаться.
Однако Матвей, терпя боль от амулета и превозмогая слабость, продолжал гнать лодку на перехват, и дикарям это страшно не нравилось. Они перешли на громкий вой, делая малопонятные жесты, некоторые даже встали на ноги. Голова казака закружилась, тело стало наполняться огнем…
– Во Иордане крещающуся тебе, Господи! – неожиданно появился из камышей отец Амвросий, бредя по колено в воде со вскинутым крестом. – Троическое явися поклонение, родителев бо глас свидетельствоваше тебе! Возлюбленного тя сына именуя и дух в виде голубине, извествоваше словесе утверждение! Являйся, Христе Боже, и мир просвещай!!! – Священник осенил себя размашистым знамением и решительно погрузил крест в воду.
На миг казаку показалось, что вода вокруг креста даже забурлила, – и тотчас боль исчезла, дышать стало легко и свободно, а обездвиженные товарищи, громко выругавшись, резко ударили веслами.
Между тем на колдовских лодках творилось невероятное. Менквы, сбросившие с себя чародейское одурение, зарычали, закрутились, бросая весла. На одной лодке они сразу вцепились в колдуна, на другой затеяли драку между собой, из третьей попытались выйти – и она перевернулась. Сир-тя пришлось забыть про врага, восстанавливая власть над зверолюдьми, – этих мгновений казакам вполне хватило, чтобы доплыть до каравана.
– Гуляй, православные! – С веселым кличем Матвей прыгнул на борт передней лодки, держа в одной руке топор, в другой саблю. Менквы, уже снова одуревшие от чародейской воли, повернулись к нему, и тут же один людоед получил укол под подбородок, другой – обухом под колено. От весла казак прикрылся топором, ударил его хозяйку в горло, подрубил ноги соседки, шагнул через сидушки.
Амулет пронзил грудь острой болью – чародей вскинул над головой щит, схватился за палицу. Но Серьга рубанул его из-за головы и пробил топором и щит, и руку под ним, и сам череп колдуна. С облегчением перевел дух, глянул на соседнюю лодку. На ней Ганс Штраубе тоже покончил со своим. На третьей лодке людоеды бодро жрали своего капитана, перевернутую выносило в море течение. Последняя из лодок неосторожно выплыла на мелководье, и ее перехватили очнувшиеся после молитвы караульные – выскочили сзади и всадили сир-тя топор между лопаток. Менквы сразу попрыгали за борт и с воем кинулись к берегу – в холодной воде им явно не понравилось.
Караван перестал существовать.
Три лодки из пяти казаки поймали, отвели к своей стоянке, открыли корзины.
– Так и есть, мясо! – кивнул Ганс Штраубе. – Ну что же, посмотрим, как долго язычники смогут продержать осаду без жратвы.

* * *

Вечером в остроге опять готовили ужин, и запахи жаркого расплывались далеко за стены крепости. От этого аромата людоеды приходили в смятение, начинали бродить туда-сюда, выть и пытаться забраться по бревнам. Местами вспыхивали драки – которые, впрочем, быстро заканчивались. Чародеи все еще удерживали своих рабов в узде.
Посматривая с высоты стен на могучих врагов, воевода Егоров все думал – начнут зверолюди жрать друг друга или нет? И способны ли они пить морскую воду?
В остроге и пищи и питья хватало. Лед в подклети был лишь чуть-чуть солоноватым, и талую воду вполне можно было употреблять на кухонные нужды и пить. А вот сколько пресной воды смогли привезти с собой осаждающие? Наверняка ведь рассчитывали подвозить ее от столь близкой реки!
Уже на третий день после прорыва казаков на острове вспыхнула жесточайшая драка – менквы мутузили друг друга дубинами безо всякой жалости, причем вперемешку, всех подряд, не разделяясь на своих и чужих. На месте побоища осталось никак не меньше полусотни туш, есть которые никто даже не попытался. После этого несколько людоедов спустили на воду одну из лодок, стали торопливо грести. Какую хитрость они придумали, чтобы заделать пробоины, издалека было не видно, однако водой лодка наполнилась только на полпути к реке. Менквы продолжали грести, хотя мучились совершенно напрасно. Их уже заметили сторожащие на берегу казаки и вышли встречать…
До вечера зверолюди, слегка успокоившись, просто бродили под стенами, а в сумерках начали выть, долго и протяжно, словно волки в зимнюю лунную ночь. Около полудня кто-то из них не выдержал, вошел в воду, поплыл к далекому берегу. Потом так же поступил второй, третий – и вскоре в море бросились уже все уцелевшие менквы.
Атаман невольно поежился. Море было холодным, он бы в такой воде и четверти часа не продержался. До берега же было очень, очень далеко. Волны, сумерки, вой ветра, плеск. Отплывая все дальше на глубину, мохнатые головы терялись на фоне темной воды, и дальнейшая судьба осадной армии колдунов сир-тя так и осталась неизвестной.
Поутру казаки распахнули ворота, выбросили на насыпь помост, вышли наружу.
– И вот понимаешь, Митаюки, что воздух и в крепости, и снаружи одинаковый, – глубоко вдохнула шедшая рядом Устинья, – а ведь все равно свежее кажется!
Юная шаманка кивнула, хотя ничего такого и не чувствовала, поспешила на берег, помахала руками казакам на берегу. Те вскорости спустили лодку на воду, переплыли пролив, и девушка смогла наконец-то обнять своего мужа.
Покидав трупы менквов в воду, казаки устроили пирушку, на которой тут же возник вопрос: что делать дальше?
– Коли армию колдовскую разгромили, други, – горячо убеждал всех Кондрат Чугреев, – то земли окрестные, стало быть, беззащитными остались! Надобно изгоном по ним идти, капища все разорять, кресты на их место ставить, язычников в православие крестить! Вон, гляньте на знахарку Матвееву, по-русски балакает дай бог каждому, не у всякого запорожца так язык подвешен! Она и слово божие переведет! Переведешь?
Юная шаманка не ответила, млея, словно кошка, под теплым бочком своего казака, с куском жареного мяса в одной руке и корцом талой воды в другой.
– Так они давно беззащитные, Кондрат, – согласился Михайло Ослоп и широким жестом разрешил: – Хочешь в той чаще гуляй, а хочешь в этой. Лесов тут много!
– Ну так и пойду! Коли сиднем сидеть, деревни и капища не искать, так точно с пустыми руками останемся!
– На что вам капища? – тихо ответила Митаюки, опустив веки. – У вас все едино струга нету, чтобы идола золотого вывезти.
Вокруг костра мгновенно возникла мертвая тишина. Спустя некоторое время Кондрат рявкнул:
– Да разбуди ты свою бабу, Серьга! Нечто не слышал, что она там пробормотала?! Эй, знахарка! Ты во сне о капищах балакаешь али мне отвечаешь?
– Как я тебе отвечу? – приоткрыла глаза юная шаманка и потерлась щекой о кафтан Серьги. – Ты вольный казак, я при Матвее половинкой. Меня вы ни в дозор не пошлете, ни долю в добыче не отмерите. Что с меня за спрос?
– В какой дозор? – теперь уже спросил воевода.
– Разговорила я шамана из деревни приречной, когда в христианство его окрестили, – ответила Митаюки. – Обмолвился он, что ниже брода по второй притоке до селения большого добраться можно.
– Чего же ты молчала?!
– Да кто из вас бабу слушать станет?
– Матвей! – поднял взгляд на казака Егоров.
– Сперва к сече готовились, опосля я раненый лежал, – напомнил казак. – Не до разговоров было.
– Подожди, друже! – положил руку на плечо атамана Ганс Штраубе. – Клянусь святой Бригитой, но девица нам на что-то намекает, однако недоговаривает. Ты, милая, не мудри, ты прямо скажи. Мы тут люди бесхитростные, бабьи уловки не понимаем.
– Я никому, кроме мужа, не доверяю. Ставьте его сотником, пусть он набегом командует. Тогда в дозор пойду, путь в селение разведаю.
– Эко ты загнула! – покачал головой немец. – А сама в сотники не хочешь?
– А чего, Матвей казак справный! – тут же вступился за товарища Силантий Андреев. – Чего ему в сотниках недельку не походить?
– Это верно, справный! – согласились и Семенко Волк, и Михайло, и сам Кондрат Чугреев. – Чего ему в сотниках не походить?
– Умная девочка, – признал Штраубе. – Высоко взлетишь. Но мы ведь, знамо, не против. Матвей Серьга в ватаге старшим на струге уже сидел, и никто на сие не жаловался. Сама ты что ради его должности сотворить собралась?
– Первый раз вы внезапно на город напали, потому отпора и не встретили, – стала спокойно излагать свой план юная шаманка. – Ныне же поселок настороже, вы рядом с ним половину зимы воюете. Вашим лазутчикам о нем ничего не выведать, попадутся. Я же смогу узнать все, никак себя не выдав. Я сир-тя. Маюни с собой возьму, коли не доверяете. Он, если осторожно держаться будет, внимания не привлекая, тоже за сир-тя сойдет. Подступы и посты я выведаю, вернусь, а затем ватагу безопасно проведу. Могу хоть завтра отправиться.
– Экая ты быстрая, святая Бригита! – покачал головой немец. – О таком решении надобно казачий круг испрашивать, всех воинов созывать, бо животами все рисковать станут.
– Коли ватага ваша, не моргнув глазом, в неведомый город врывалась, супротив ящеров великих и ратей превосходящих билась, нешто она пройти по следу девичьему испугается? – Шаманка покачала головой. – Никогда не поверю.
– Ты сама сказала, дитя, что ты из племени сир-тя, – напомнил немец. – А вдруг ты заманиваешь нас в ловушку?
– Коли западня, муку вы с честью примете за веру Христову. Коли нет, золотом обогатитесь. Хоть так, хоть этак, все вам на пользу выйдет. Так чего опасаться?
– Ай, молодец девка! – расхохотался Семенко Волк. – И то верно, други! Мы сюда карманы набивать явились али слово Христово язычникам принесли? Нам ли за живот свой бояться? Любо знахарке, пойдем с ней на город новый!
– Любо знахарке! Не боимся! Примем муку во славу Христову! – отозвались остальные воины. – Любо!
– Меня зовут Митаюки… – недовольно прошипела себе под нос юная шаманка. – Митаюки…
Дикари уже практически покорились ее воле и желаниям, а выучить имя так и не удосужились!

* * *

Совершенно неожиданно в руках ватаги оказалось множество лодок, больших и крепких. Не таких надежных, чтобы выходить в открытое море, чтобы не развалиться при отдаче от выстрела из фальконета или принять на борт полста пудов груза вдобавок к гребцам – но десяток людей они держали уверенно. Посему ватага смогла теперь делать сразу много дел одновременно – и лед в острог возить, ибо подклеть казаки считали еще неполной, и ловы новые организовать, и немца с двумя десятками воинов на север колдовского мира отпустить.
Ганс Штраубе с азартом и настойчивостью планомерно прочесывал тундру широкой казачьей цепью и почти каждый день находил по брошенному людоедскому стойбищу. Стараниями сир-тя людоедов тут не осталось ни одного, а потому разорение их поселков сводилось лишь к сбору бивней – сражаться было не с кем. Слоновую кость казаки перетаскивали на берег, а потом вывозили в острог, быстро наполняя подклети драгоценным белым золотом.
Тем временем отряд Силантия Андреева из пяти человек отправился на двух лодках к старому острогу, и от него вверх по течению, благо путь для них был знакомый. Уже на четвертый день казаки услышали из чащи треск, высадились и пошли на звук, вскоре набредя на пасущихся в березняке троерогов – огромных пятнистых и голокожих зверей с ногами толщиной в торс человека, длинным мясистым хвостом и высоко задранным задом.
Один из ящеров был «двоерогим»: нижний левый бивень оказался сломан под самый корень.
– Ух ты, не иначе, острог наш ломал! – предположил один из казаков. – Самый крупный из стаи, почитай… Не зря именно его колдуны выбрали!
– Тише ты, баламут, спугнешь!
– Ага, как же, спугнешь такого, – хмыкнул Ухтымка. – Амбар с ногами. Плевать ему на нас, хоть в самое ухо ори!
Это было верно. Троерог, медленно двигая челюстью, в которой перемалывались листва пополам с ветками, чуть повернул голову, расправил и опустил широкий ворот, похожий на пышное немецкое жабо, сглотнул и потянулся за очередной веткой.
– То-то у деревьев тут только на макушках ветки растут, – кивнул Силантий. – Ладно, пошли за фальконетом.
Принеся с лодки уже заряженную пушчонку, казаки, не спеша и ничуть не скрываясь, привязали ее опорный штырь к одной из толстых берез, примерились по цели, высекли огонь и запалили фитиль. Все это время гигантские звери, поглядывая на охотников, спокойно поедали свежую зелень, медленно переступая от дерева к дереву.
– Ну, с богом! – Матвей взялся за фальконет, навел его в голову самого крупного зверя, поднес к запальному отверстию фитиль…
Ба-бах!!! – от оглушающего грохота заложило уши, пороховым дымом заволокло поляну. А когда белое марево рассеялось, стало видно, что троероги продолжают спокойно жрать траву, недовольно косясь на шумных двуногих.
Кроме одного, разумеется, лежащего с окровавленной головой, полуразвороченной пушечным ядром. Даже когда казаки принялись свежевать свою безразмерную добычу, троероги не проявили никакого беспокойства.
Работы оказалось на целый день, а груза – так много, что обе лодки осели по самые борта. Хорошо хоть, отсюда по реке вниз нужно плыть. Против течения могли бы и не выгрести.
Свежее мясо в остроге пришлось очень к месту. Но самой важной добычей стала, конечно же, шкура. Женщины старательно отскребли ее от остатков мясных волокон, потом натерли солью. Квасить и дубить не стали – пожалели время. Перевернутый струг густо намазали темным перегнанным маслом, после чего накрыли огромной толстой кожей, разогнали от киля вниз и в стороны складки. Сразу срезали излишки над бортами, перенесли получившиеся куски на нос и на корму, наложили с небольшим нахлестом, чтобы не протекло, – струг оказался все-таки больше ящера, пусть и не намного.
– А на нос рог приделать! – предложил Кудеяр. – Матвей, вон, целых два привез!
– Бивни для дела, – отвесил ему подзатыльник Серьга. – Не лезь, куда не просят!
Закончив работу, края и стыки корабельщики прибили к бортам деревянными клинышками, их тоже замазали сверху смолой. Несколько раз казаки внимательно осмотрели плоды своих рук, выискивая оплошности, выправляя какие-то вовсе неразличимые огрехи, но в конце концов сдались и до утра оставили все остывать и сохнуть.
С рассветом, горя нетерпением, ватажники высыпали из острога, в десятки рук подняли струг, донесли до воды, перевернули на прибрежном пляже и, войдя в волны глубже чем по колено, аккуратно опустили.
Ондрейко Усов, главный корабельщик, тут же забрался внутрь, пробежал вперед-назад, суя нос под лавки и заглядывая в щели. Потом прошел еще раз, но теперь старательно раскачивая струг с боку на бок.
– Вроде нигде пока не течет… – И он махнул рукой: – Весла несите!
Казаки, помогавшие ему в работе, быстро притащили весла с нескольких лодок, забрались внутрь. Поплыли.
Сперва вокруг острова, часто останавливаясь – видимо, осматривались. Потом бодро направились к старому острогу, возле которого и застряли на целый день. Зачем – все догадались с легкостью, и вернувшийся струг, просевший под тяжестью огромного золотого идола, встретили приветственными криками.
– Ни единой течи! – крикнул с носа Ондрейко. – Лучше нового!
Юная шаманка прижалась к плечу мужа и сказала:
– Кажется, мне пора собираться на вылазку. Струг есть, добычу вывезти удастся.
– Постой, – обнял Митаюки казак. – Я все мыслю, а ты сдюжишь такое поручение? Ты ведь сказывала, тяжелая ходишь. Тебе ныне уже трудно должно быть бегать да плавать. Ратное дело и мужику здоровому не всякому по плечу! Многие бабы наши, вон, уже заметно в теле раздались, им и вовсе не побегать.
Шаманка прикусила губу. Она уже и думать забыла, что там еще два месяца тому на берегу высказала, дабы дикарей поглубже пронять. И ведь смотри же ты: запомнили!
– Ну, ты понимаешь, Матвей… – потянула она, лихорадочно придумывая, как выкрутиться. Признаваться в том, что колдуньи рода сир-тя умеют беременеть или оставаться чистыми по своему желанию, юная шаманка совсем не хотела. – Мы ведь каждый день да не один раз друг другом наслаждались. Я уверена была, что уже в положении. Но пока ничего не чувствую. Так что не беспокойся, справлюсь…
Митаюки подтянула его за бороду ближе к себе и ласково поцеловала в губы.

Глава 9
Конец зимы 1583 г. П-ов Ямал

Крестительница 

Как было заведено, от острога ватажники отплыли вечером. Остяк и сир-тя – впереди, в самом первом, грубо отесанном челноке, вырубленном казаками еще в верховьях. Маюни был в своей малице, без пояса с саблей и без бубна. Митаюки – в истрепавшейся вконец кухлянке и без ремня. Вместо трофейного поясного набора вождя сир-тя она обвязалась двойной веревкой, сплетенной из лыка, на которую повесила мешочек с околотым камнем, костяные шило и иглу, пару кусочков замши и кое-что из шаманских мелочей, на которые среди прочего хлама никто бы внимания не обратил. Зато на дне челнока, накрытые лубяной рогожей, лежали два бивня троерога. Ну, и кое-какие припасы в дорогу, конечно же.
Митаюки-нэ была родовитой шаманкой, чужие чувства, а иногда и мысли ощущала отлично. А чтобы заметить исходящую от маленького дикаря-ханта ненависть, и талант не требовался. Паренек этого даже не скрывал. Посему девушка и не пыталась с ним заговаривать. Ничего, кроме грубостей, не услышишь. Главное, чтобы дело свое справно исполнял. А там – пусть хоть удавится от злобы.
Маленькая, длинная и почти не нагруженная однодревка двигалась заметно быстрее, нежели глубоко сидящие, большие лодки казаков, и потому вырвалась вперед сразу, оставив спутников далеко позади. К рассвету караван из струга и двух лодок окончательно растворился в тумане за двумя излучинами.
Само собой, в первую ночь они плыли без задержек, дабы дозорный с летучего болотного ящера не заметил путников, идущих в колдовские земли. Утром Маюни останавливаться тоже не стал. Долбленка была мала, паренек прижимался ближе к берегу, скрываясь под прибрежными кустами, так что заметить однодревку с высоты было почти невозможно. На третий день берега украсились уже крупными деревьями, а потому и прятаться особо не требовалось. На четвертый – кроны местами и вовсе смыкались над головой. На шестой лазутчики уже подобрались к местам былых сражений.
– Если кого встретим, говори поменьше, ты себя выдашь, – предупредила юная шаманка. – Глупого нелюдимого охотника изображай и хрипи, будто болен. Запомни: меня зовут Митаюки-нэ! И если я вот так пару раз сожму и разожму пальцы, то окликай, маши рукой. Мало ли мне от собеседника нужно будет избавиться? Воины порой бывают ужасно надоедливы!
Вскоре впереди показалась многократно политая кровью луговина, ныне тихая и мирная, успевшая даже зарасти сочной травой.
– Брод я вижу, поворачивай, – распорядилась шаманка. – Нам нужна вторая левая протока.
– Сир-тя… – недовольно буркнул, словно выругался, паренек, но послушался.
Однодревка покатилась по течению. До примыкания первой протоки было всего с час пути – они проскочили ее совсем недавно. И как только впереди появился просвет, Маюни неожиданно повернул в него.
– Ты чего? – возмутилась Митаюки. – Нам вторая нужна!
– Проверю, – односложно ответил паренек, притыкая лодку носом к берегу. Спрыгнул за борт, по мелководью прошелся вперед, вскоре скрывшись за излучиной. Почти сразу вернулся, забрался на корму и мрачно погнал долбленку вверх по течению.
– Ты куда?! – повысила голос шаманка. – Нам нужна вторая!
Маюни хмуро на нее посмотрел, и Митаюки ощутила у него внутреннюю борьбу чувств, что-то между желаниями стукнуть веслом по голове или успокоить. Победило второе. Паренек указал на берег, на корни выдающихся в русло растений:
– Царапины видишь, да-а? И там, под тем берегом? Когда тут плавали, на излучине или течением выносило, или сами близко поворачивали. И задевали, да-а. Тут ходило много лодок. Тебя обманули. Путь к селению здесь.
Охотника наполняла уверенность в своей правоте, и потому спорить девушка не стала. В конце концов, гребет он. Если ошибется – сам виноват, самому больше плыть.
Челнок продолжал пробираться выше, изгиб за изгибом, и вскоре они миновали участок берега с утоптанной за ним травой и ломаным кустарником. Тут явно была чья-то стоянка.
Маюни победно глянул на спутницу, Митаюки пожала плечами.
Еще излучина, и впереди открылось густо заросшее камышами болото. Протока сузилась, но зато стала глубже, паренек даже не доставал веслом дна. Еще сотня-другая саженей, и русло раздалось, превратившись в заросший ряской пруд, течение исчезло.
– Вон протока! – заметила разрыв в камышовой стене шаманка.
Паренек навалился на весло, направил нос лодки в проход, и уже через десяток шагов камышовые заросли оборвались, уступив место низкорослым осинкам. Впрочем, берег поднимался, и за чахлыми деревцами величественно вздымались вековые сосны, понизу опушенные лещиной и можжевельником. В нос ударило едко-кислым смолистым ароматом, перед лицом промелькнули несколько стрекоз, послышалось стрекотание птиц.
– Мы миновали ведовской круг, – прошептала шаманка, крутя головой. – Наговоренная защита от чужаков. Где-то здесь должен быть обережный амулет.
– Чего бормочешь, да-а?
– А ты молчи и помни, о чем я тебя упреждала…
За склонившейся к воде лещиной открылся узкий песчаный бережок. Скорее даже – спуск к воде. И на нем стоял могучий воин сир-тя, высокий и статный, загорелый, в замшевой набедренной повязке до колен, украшенной на поясе беличьими хвостиками и роскошными ножнами с торчащей из них резной костяной рукоятью. Левая нога была чуть отставлена к древку копья, которое воин удерживал полусогнутой рукой. Кожа влажно блестела, под ней мелко подрагивали внушительные мышцы. Суровый подбородок, выставленный вперед, зачесанные на затылок и стянутые ремешком волосы.
Было от чего тревожно забиться девичьему сердцу!
– А-ах! – невольно выдохнула юная шаманка. – Маюни, греби к берегу!
– Кто ты такая и куда держишь путь? – величественно спросил ее воин.
– Я… Я Митаюки-нэ из Яхаивара, с озера, – девушка махнула рукой на юг. – На реку отселились семьей, да обносились сильно. Хотим с братом бивни тихтиорда на кухлянки меховые выменять… – Шаманка приподняла рогожу на днище. – Или хоть на мех для кухлянок. А у вас тут такое маленькое селение?
– Наше селение огромное и могучее! – выпятил грудь воин. – Но оно дальше, за двумя излучинами, на Великом озере стоит. Мы же здесь охраняем подступы дальние, дабы ворог не добрался.
– А разве этим по обычаю не молодые шаманы занимаются? – удивилась Митаюки.
– Мало осталось шаманов… – потухнув взглядом, ответил дозорный. – Вот нас и ставят.
– Так ты тут и за шамана, и за воина?
– Нас трое. – Услышав девичий голос, вышел на открытое место еще один сир-тя, выставил вперед плечо, полусогнул руку, демонстрируя сильные мышцы.
– Вы мужи или юноши? Избранницы уже есть? – Митаюки, прекрасно зная о своей непревзойденной красоте, выбралась из лодки, поднялась наверх, прошла по тропе.
Воины устремились следом.
Лагерь дозорных был невелик, но удобен. Навес, три гамака, кувшины с мучным отваром. Плетеный оберег между деревьями. Юная шаманка подошла ближе, прищурилась.
Сплетение знаков неба, земли и вод, темная точка жертвенной крови в центре, окаймляемая звездой жизни. Все четыре символа соединены одной тонкой нитью.
Митаюки вспомнила, как воспитательница предупреждала их о частой ошибке начинающих шаманок: они не принимают жертвенную кровь за знак. Но если эта маленькая точка не увязана с остальными в единое целое – амулет не обретет силы, не будет спасать и предупреждать своих владельцев.
– Вы же говорили, вас трое? – обернулась она к широкоплечим лоснящимся красавцам.
– Один всегда в дозоре, – указал на макушку сосны второй воин. – Не отрывает взгляд от болота, дабы никто не мог проникнуть незамеченным.
– Неужели вам не страшно одним среди густой чащи? – восхитилась Митаюки, увидела под ногами обломанную веточку, подняла и, как бы в задумчивости, сунула в зубы.
– Мы воины, и нам не страшны никакие опасности! – дружно выпятили грудь храбрецы.
– И у вас нет избранниц? – Девушка пару раз сжала пальцы.
– Мы еще ищем…
– Митаюки-нэ! – крикнул Маюни, похлопав ладонью по борту лодки. – Митаюки-нэ!
Воины повернули головы к реке, и шаманка быстрым движением палочки оторвала нить от центральной точки, тут же приняв прежнюю позу, соблазнительно повела плечами.
– Нам надобно в селение… – пробралась она мимо юношей, хорошенько притиснувшись к каждому, – но ведь вы обо мне не забудете? Когда придет время выбора, я постараюсь приплыть…
Она спустилась вниз, чуть отпихнула лодку, забралась и повернула голову, не сводя восхищенного взгляда с воинов. Негромко спросила:
– Ты заметил дозорного на дереве?
– Да.
– С ним будет трудно. Он видит куда дальше, нежели летит стрела. С воды не достать, а лесом… Мы его не знаем.
– Казаки хитрые. Они придумают, да-а. – В голосе и чувствах паренька впервые не проявилось ненависти. Вернее, ненависть осталась. Но обращена была уже не на шаманку.
Все свои эмоции Маюни вложил в силу гребков, и челнок помчался дальше с такой скоростью, словно плыл по течению, а не против него.
Вскоре берега разошлись, лазутчики оказались на круглом просторном озере, пересечь которое на веслах быстрее чем за час было невозможно.
Сир-тя любили селиться на берегах озер, где вдосталь и воды, и свежего воздуха, и рыбы, и зверей. И что не менее важно – где приятно любоваться закатами и восходами, игрой теней и света, красотой природы.
Здешнее селение тоже выглядело красивым: святилище, походящее на замершего перед прыжком неодолимого нуера и укрытое его же шкурой, Дом Воинов, крытый шкурами товлынгов, и отделенный от общего селения Дом Девичества, крытый шкурой длинноголова, изящного и крупнотелого и почти недоступного врагам – каковыми и надлежит быть настоящим женщинам.
Митаюки кольнуло в сердце детскими воспоминаниями – и сразу отпустило. Она не могла поверить, что со времени ее беззаботного ученичества минула всего одна зима… Ей казалось – прошла уже целая жизнь.
– Ты, главное, не разговаривай, – уже в который раз напомнила сир-тя пареньку. – Греби к берегу, к перелеску. К причалам не приставай, хозяева иногда обижаются. А нам споры ни к чему.
Вскоре челнок ткнулся в пологий травяной край поросшей осокой луговины. Маюни, выпрыгнув, полувытащил однодревку, спрятал под рогожку весло.
– Пошли, – оправила кухлянку юная шаманка.
И повела паренька вовсе не на центральную площадь, где бегали дети и тренировались воины, а на край селения, к дальним от святилища чумам. Там свернула к грядкам, на которых росли различные приправы и коренья, поклонилась одной из женщин, рыхлящих землю:
– Хорошего тебе дня, хозяюшка! Беспокоит тебя дева Митаюки-нэ из далекого Яхаивара, живущая ныне с родителями наособицу. Нет ли у тебя сына, каковой хотел бы украсить свое жилище достойными настоящего воина украшениями?
– Хорошего тебе дня, гостья из далекого Яхаивара, – выпрямившись, отерла лоб кареглазая огородница. Вытертая малица, темные запыленные волосы, усталость во взгляде и эмоциях. Женщина лет тридцати, уже забывающая далекую молодость с ее мечтами, клятвами, стремлениями. – Зачем тебе мой сын, Митаюки?
– Нам в семье не удается охотиться, а одежда истрепалась. Зато у нас есть два бивня троерога, которые украсят любое жилище и покажут силу и могущество его хозяина. Мы хотели бы обменять бивни на новые кухлянки или меха для них.
– Ох, дитя мое, не вовремя ты пришла с такими просьбами, – отерла лоб женщина. – Ныне окрест селения нашего племя дикарское объявилось, злобное и бесчисленное. Угодья наши топчут, леса портят, зверя распугивают. Воины и шаманы наши многими сотнями ворога сего истребляют, однако же меньше его все не становится. Уже многие храбрецы головы свои в битве сей сложили, иные к братским селениям разъехались помощи искать. Ныне у нас бивнями не хвалятся, хвалятся походами.
– Но ведь в селение дикарей воины не пустят?! – испугалась Митаюки. – Заночевать здесь можно али бежать лучше без промедления? Полон ли ваш Дом Мужей?
– Мыслю, с полста воинов имеется. Да и помощник верховного шамана, на совет отъехавшего, тоже колдун умелый. И не один, есть еще юноши обученные да шаманки опытные. Нет, не ворвутся. Супротив мудрости числом не справиться. Они же дикари!
– Да, – согласилась Митаюки. – Шаманы наши даже с менквами управляются. А уж простых дикарей приструнить им и вовсе несложно. А не посоветуешь ли, хозяйка, может, все же найдутся те, у кого чумы новые али сыновья мужают? Вдруг понравится тут кому-либо мой обмен? Ведь не каждый дом способен бивнями троерога на входе похвастаться! Могучий сие зверь, так просто не дается.
– Попробуй к самому крайнему чуму сходить, – подумав, указала вдоль огородов женщина.
– Благодарствую, хозяюшка, – низко поклонилась Митаюки, жестом позвала за собой паренька и пошла в указанном направлении.
Так, переходя от чума к чуму, сетуя на плохую охоту, на разгул расплодившихся дикарей и беспокоясь о спокойном ночлеге, юная шаманка узнала, что воинов в селении не просто всего полсотни осталось, но и то, что из них только с десяток опытных, а остальные – юнцы совсем, только-только драться учатся. Что из умелых шаманов в святилище остался лишь один да несколько его учеников. Талантливых, но – всего лишь учеников. Что изрядная часть мужчин полегла в схватках с бесчисленными кровожадными дикарями, настолько тупыми, что колдовству не за что зацепиться в их разуме, и давящими самых могучих воинов своим числом, заваливающим их своими мертвыми телами, отчего сир-тя просто задыхаются под тяжестью вражеских трупов…
Когда шестая собеседница внезапно заинтересовалась бивнями – Митаюки чуть не выругалась, столь большим было ее разочарование. Но никуда не денешься. Обещала – надо меняться.
Вместе с пожилой хозяйкой они отправились к озеру, Маюни откинул рогожу, показывая товар.
– Эка какие! – восхищенно цокнула языком женщина. – Я и не думала, что столь огромные бывают!
– Неподалеку от нашего дома утонул, – поспешила развеять любые подозрения Митаюки. – Отец токмо и успел два рога отломать да мяса чуток срезать, а опосля пропала туша.
– Нуеры, вестимо, утащили, – охотно поверила в историю явно знатная здешняя сир-тя. – Они как за тушу драться начинают, окрест токмо деревья трещат. Ладно, так и быть, сговоримся. Но токмо при условии, что вы их до чума донесете и по сторонам от входа стоймя вкопаете!
– Воля твоя, хозяйка, – кивнула Митаюки. – Все сделаем!
По очереди дотащив тяжеленные бивни до нужного дома, молодые лазутчики чуть передохнули, после чего взялись за работу: юная шаманка, стоя на коленях, рыхлила острым камнем землю, Маюни ее выгребал. Пожилая сир-тя ходила рядом и, видя, как споро продвигается работа, довольно потирала руки:
– Муж вернется – ахнет!
– Чум у тебя богатый, хозяйка, – не переставая рыхлить утоптанный песчаник, польстила Митаюки. – Видно, что муж вождь великий. В поход, вестимо, ушел?
– Нет, к соседям на Белое озеро с верховным шаманом поплыл, помощи просить, – ответила сир-тя. – Совет молчит почему-то. Поначалу мудрейшие из мудрейших нас защитить согласились, даже шаманы сильнейшие к нам сюда собрались. Однако же мудрецы сии ныне куда-то пропали. Передумали, вестимо. Приходится иных помощников искать.
– И скоро муж вернется? – совсем уже обнаглев, спросила шаманка.
– Решились на сие пять дней тому, пути ровно столько же, – стала загибать пальцы хозяйка. – Там отдохнут с дороги, камлание общее проведут, совет устроят да обратно пять дней… Вестимо, токмо через десять дней ждать нужно.
– Коли песок вокруг водой каждый день поливать да ногой хотя бы притаптывать, то через десять дней насмерть встанут, – посоветовала девушка. – Как деревья корнями прирастут!
– Дитям младшим укажу, – кивнула сир-тя. – Совет добрый, благодарю.
Женщина сходила в чум, вынесла закончившим работу гостям две сшитые из небольших кусочков меха кухлянки – разномастную россыпь треугольников и квадратиков. Видать, из обрезков делала, чтобы не пропадали. Но получилось красиво, прямо лучше цельных. Протянула кувшин:
– Вот, испейте. Умаялись, наверное.
– Благодарствуем, хозяюшка.
Передавая друг другу кувшин с густым, чуть едким киселем, молодые люди быстро осушили его до дна, после чего отправились на озеро, ополоснулись, переоделись в новую одежду.
День подходил к концу, и по краям главной площади уже вовсю полыхали очаги, на которых жарились мясные туши, запекалась рыба, варились коренья. Сир-тя, понятно, не знали голода, имея возможность одною своей волей приводить на убой любого лесного обитателя и загонять рыбу прямо в корзины. Посему каждый, кто желал, мог кушать то, что хочет, и безо всяких ограничений. Зная о сем, Митаюки смело повела спутника к кострам. Выбрала тот, где собралось побольше женщин, с которыми она беседовала, нарезала себе и Маюни ломтей жареного мяса.
– О, юная гостья! – окликнула ее одна из женщин. – Ну как, сменялась?
– А то! Нравится? – Митаюки покрутилась, расставив руки.
– Да ты просто красавица! Воины, как бабочки на цветок, слетаться будут!
– Юна я еще для воинов. До новой весны подожду, – ответила девушка.
– А по мне, так вполне уже созрела!
– Твои бы слова да красивому воину в уши! Жалко, сыновей у тебя нет, – рассмеялась шаманка. Этим милым женщинам она уже казалась своей.
После ужина прошло камлание, обращенное к духам ночи и Нум-Торуму о ниспослании покоя и благоденствия. Шаман в костяной маске, делающей его похожим на человека с голым черепом вместо головы, прошел вокруг священной березы. Он бил в бубен, призывая внимание великого доброго бога. Колдуньи разошлись вдоль берега и пропели воззвание, умиротворяющее духов ночи, убеждая их уснуть и не причинять вреда мирным сир-тя.
Принесенная в жертву ящерица напитала силой оберег, висящий на нижних ветвях священного дерева. Будучи сплетен из прутьев ивы, лютиковых лиан, жил животных, составляющих знаки вод и земель, символы богов и демонов, имена прародителей и младших детей, этот оберег накрывал своей мощью все озеро, и если здешним обитателям будет грозить беда, то он завянет, обвиснет, заплачет кровавыми слезами, предупреждая о болезнях, нашествии дикарей, наводнении или урагане. Именно поэтому подобные большие родовые амулеты висели открыто, на людных местах, дабы все сир-тя видели, что селению ничего не грозит, что они могут жить спокойно, не боясь опасностей и несчастий.
Разумеется, наводнения, ураганы или даже непогода в священных землях сир-тя, созданных мудростью великих предков, были великой редкостью, а про войны и нашествия дикарей никто и вовсе никогда не слышал. Но вот болезни, даже мор бывали. Да еще иногда случалось бешенство у мирных травоядных ящеров, и монстры начинали носиться туда-сюда, драться, кидаться на все, что только движется или просто не нравится. И если такому созданию попадалась на пути человеческая деревня…
Ох, лучше и не думать. Лучше сразу куда подальше убегать.
– Ты, как наешься, к челноку иди, – шепнула на ухо Маюни девушка. – Спать ложись. А мне еще сделать кое-что надобно.
Пока шаман с учениками и мудрые колдуньи общались с темнеющими небесами и глубокими водами, Митаюки отошла к перелеску, отделяющему Дом Девичества от остального селения, нашла среди травы играющих ящериц, оглушила одну своей волей, поместила на прихваченный с собой кусочек кожи, сложила края и тщательно, как можно крепче, замотала горловину – чтобы уж точно не выбралась. Ушла в перелесок и затаилась там среди зарослей, дабы кто-нибудь из новых знакомых не позвал ее к себе домой, не захотел приютить под крышей. Уж очень здешние жители добрыми и отзывчивыми оказались…
Набравшись терпения, Митаюки дождалась, пока селение погрузилось в глубокую ночь, после чего выбралась в лунный свет, тихонько прокралась к священному дереву, положила под корни узелок с затаившейся ящерицей, развязала походную сумку и стала раскладывать шаманские припасы.
Тут ей на плечо легла рука, и тихий голос спросил:
– Ты чего тут делаешь?
У девушки от такого сердце ухнулось вниз, да так, что пятки похолодели. Она обернулась и зло зашипела:
– Ты рассудком тронулся, Маюни?! Я чуть не умерла!
– Ты чего делаешь, да-а? – повторил вопрос преисполненный недоверия паренек.
– Потом объясню… Раз ты здесь, лезь наверх, этот узелок нужно в ветвях спрятать. Так, чтобы не выпал. Иначе погорит ватага. Подожди… – Девушка взялась за костяную иглу. – Мне пять капель крови нужно…
Уколов несколько раз несчастную ящерицу, юная шаманка перенесла ее кровь на амулет, в центр и на защитные знаки, после чего отдала малышку пареньку, а сама села перед оберегом, обращаясь к Нум-Торуму, небесной лисице и милостивому Явмалу, хранителю благополучия, призвала покровительство духов воздуха, земли и воды, смазала амулет и корни дерева жертвенным жиром и наконец-то стала собираться:
– Все, отплываем…
Паренек, уже давно спустившийся с березы и нетерпеливо подпрыгивающий рядом, поспешил к лодке, сдвинул ее на воду и даже, забывшись, помог Митаюки – придержал долбленку, чтобы не раскачивалась. Потом как можно сильнее толкнул, запрыгнул и торопливо погреб, оглядываясь через плечо:
– Фу-у-у… Я все боялся, заметят! Ты, однако, храбрая, Митаюки-нэ, да-а. Рядом с самым святилищем колдовать, да-а, возле сильнейших здешних шаманов и амулетов!
– Так я же не злым колдовством занималась, а добрым, – пожала плечами девушка. – Просила защиты, спасения и обережения… для ящерки. Ее теперь обязательно на волю отпустить надобно, когда вернемся. Коли она цела останется, то и оберег родовой благополучие указывать станет.
– Для ящерки? – недоверчиво переспросил Маюни, сам шаман из рода Ыттыргынов.
– Да, – кивнула Митаюки. – Я ведь ее кровь на заговорные знаки амулета нанесла, для нее защиты испросила. Посему оберег на благополучие зверушки ныне нацелен. Но при том, как был защитным, так и остался. Как был силой напитан, так и остался. Как благословение духов имел, так и ныне имеет. Если не знать, то никак не догадаешься, что он более не покой поселка оберегает, а очень даже наоборот.
– Но ведь колдун и шаманки не токмо на амулет надеются! Они еще и камлают, и гадают, да-а.
– Пускай, – пожала плечами девушка. – Выпадет шаману беда большая – он выйдет, на амулет священной березы глянет и убедится, что поселку ничто не грозит. Получится, что напасть не всем, а токмо ему лично грозит. Равно и колдуньям ничего понятного в знаках опасности не будет, хотя и тревожно. Гадание, оно ведь прямо ничего не сказывает. Его толковать надобно. Да к тому же не так уж беда и велика…
Успокоившись, Маюни стал грести медленнее, а где-то через час повернул к берегу:
– Не, в темноте протоки не найдем, да-а… Озеро чужое, незнакомое.
– Совсем не найдем? В смысле, селение в темноте отыскать сможешь?
– Там, где сир-тя живут, чумы, огороды, площадь, да-а. Леса нет. Найти легко. Протока узкая, темная, в чаще. И на свету не всяк отыщет.
Митаюки оглянулась – и действительно сразу увидела глубокий просвет в темной стене лесов. Он легко различался даже сейчас, на фоне темного ночного неба.
– Тогда все хорошо, – тихо пробормотала она.
Найти выход из озера и вправду оказалось не так уж просто. Даже днем, выспавшись и двинувшись дальше всего в полусотне шагов от берега, они заметили выход, лишь подплыв почти вплотную. Да и то не саму протоку, а пучок хвои, уносимый течением к берегу. Маюни-следопыт повернул за ним, и только оказавшись меж берегов, молодые люди поняли, что вырвались. А не будь хвои – могли и не заметить.
Скатившись вниз на три сотни саженей, Маюни и Митаюки помахали руками вышедшим на берег воинам.
– Ну как, гостья, сплавала? – крикнул с берега дозорный. – Чего-то быстро возвертаешься!
– А по мне не понятно? – выпятила грудь девушка. – Нешто разницы в наряде не зришь?
– Так ты на берег выйди, не видно!
– Вскорости обратно приплыву, – пообещала юная шаманка и, прищурившись, склонила голову набок: – Ты уж к тому времени реши, храбрец, есть у тебя уже избранница али только надобна?
– Приплывай, решу! – вскинул руку воин.
Дозорный на сосне тоже зашевелился. Видно, обиделся, что его не заметили. Митаюки-нэ помахала рукой и ему, даря самую яркую свою улыбку.
Долбленка миновала камышовую стену, выскользнула в болото и застряла среди ряски. Маюни, ругаясь, с трудом повернул ее, стал пробиваться через заросший пруд, пока наконец не догреб до продолжения протоки. С этой стороны найти ее оказалось просто – на вытянутом краю болота. Вывернув на стремнину, паренек перестал грести, лишь подправляя направление движения, и вскоре они выплыли на реку, свернули влево, прошли еще пару верст и приткнулись носом к отмели.
– Как мыслишь, долго нам их ждать? – спросила девушка, выбираясь наружу и разминаясь.
– Струг вдвое медленнее нашего ползет, да-а… Однако сюда ближе, и два дня мы на селение потратили. Мыслю, должны были уже встретить.
– Но их нет, – поморщилась юная шаманка. – Коли припозднятся, шаманы могут заметить неладное!
– Придут, – пообещал Маюни. – Мы днем много плыли. А они, вестимо, прятались. То еще день на дорогу добавить надобно…
Следопыт и тут оказался прав – казаки подтянулись на отмель с рассветом. Как оказалось, с веслами на струге не заладилось, не выгребали, а потому пришлось срочно плести из лозы канат и тянуть корабль на лямке, пешком по прибрежному мелководью. И, понятно, делать это в сумерках – днем подобную упряжку наверняка бы заметили с драконов.
– У меня тоже вести недобрые, – хмуро сообщила юная шаманка. – Селение неподалеку, и взять его несложно. Загвоздка одна: схрон дозорный у них уж очень ловко сделан. Перед протокой, к городу ведущей, болото обширное. На берегу перед болотом бор сосновый. На крайней сосне высокой сидит караульный и за болотом бдит. И никак к нему не подобраться, ну хоть ты убейся! Я и так прикидывала, и этак… По берегу не дойти, там заросли непроходимые. Кусты, осина, камыши. Хруст будет, треск – заметят. А воду с сосны на несколько перестрелов видать. Или, точнее, ряску. Вот такая у меня разведка получилась.
Казаки, сгрудившиеся вокруг девушки, переглянулись.
– Не-е, и не говорите такого, братцы! Токмо жребий! – немедленно возмутился Ондрейко Усов. – Чего сразу я?! Да и не управиться там одному. Там не меньше трех луков надобно, чтобы не промахнуться.
– Жребий штука глупая. Тут не удача, тут умение надобно, – назидательно ответил ему Ганс Штраубе. – Ну, выпадет мне? Я, понятно, не откажусь. Однако все испорчу.
– Да так нечестно, братцы!
– Ондрейко, я же не возмущаюсь, – похлопал его по плечу Матвей Серьга.
– А луки? Без лука дозорного с дерева не снять! По воде лук не пронести, размокнет.
– Ниче, Ондрейко, мы чего-нибудь придумаем…
– А ну, тихо! – не выдержав, рявкнула шаманка. – Ну-ка, сказывайте, чего у вас тут за спор затеялся?!
– А ты не расшалилась, знахарка, голос свой на казаков повышать?! – возмутился Кондрат Чугреев.
– Меня зовут Митаюки, казак! – уверенно посмотрела ему в глаза девушка. – И я половину работы вашей мужицкой сполнила! Так что слушай, али повернусь сейчас да в реку прыгну. И поплывете отсюда несолоно хлебавши!
– Матвей, уйми бабу свою! – посоветовал кто-то.
– Мне к бабам отправиться?! – круто развернулась на голос шаманка. – Я могу! Ты слово божие сир-тя переводить станешь, амулеты снимать и дозоры выискивать? И запомни: меня зовут Митаюки!
– Ишь ты, как взбеленилась… – загудели казаки. – Матвей, чего молчишь?
– Жена моя для вас путь разведала, – неожиданно огрызнулся Серьга, – а вы ее тут под лавку загнать пытаетесь. Нешто не вправе она обижаться?
– Извини, милый, погорячилась, – моментально сникла Митаюки, понурилась, стала пробираться мужу за спину.
– Ну, так чего делать станем, казаки? – кашлянув, спросил Серьга. Тут же спохватился, вспомнив, что ныне оказался за старшего, повысил голос: – Ондрейко, хватит дурить! Все знают, ты у нас пловец лучший, какой жребий? Ты пойдешь, я пойду и Коська Сиверов. Первый раз, что ли? Неча по-глупому рисковать. Простудишься – вылечим.
– Пробраться-то проберемся, – фыркнул кормчий. – А луки как пронесем? Без лука дозорного быстро не снять, тревогу поднимет. Не сосну же рубить! Долго будет и шумно изрядно. Пока свалим, уж и подмога прибежать успеет.
– Над собой пронести?
– Заметят… – из-за спины мужа буркнула юная шаманка.
– Так это… Камышами колчан обвязать, ряской облепить, лопухов наляпать.
– Заметят…
– И то верно. – Ондрейко Усов согласился с голосом из-за спины Матвея. – Колчан – он полсажени в длину, да и ширины изрядной. Коли такой куст камыша супротив течения поплывет, попробуй его не заметить! Да мало нам одного, три нужны. Мочить нельзя, все время над головой держать придется. Чуть где оступился, не удержался, – в воду упадет, плеск будет.
– А если ночью?
– Так все едино на одной руке держать, другой грести, зубами за камыши цепляться. Мучение одно, а толку мало. Плеск ночью еще сильнее слышен будет.
– Хитро придумали, язычники… – загрустили казаки.
– Что, Кондрат, не выходит без умишки бабьего управиться? – высунулась из-за Матвея девушка.
Казаки рассмеялись, Чугреев возмутился:
– Да уйми же ты ее, Серьга!
– Погодь, десятник, не шуми, – улыбаясь, остановил его Ганс Штраубе. – Мыслю я, знает хитрая знахарка наша, как загадку эту расколоть.
– Пусть Кондрат спросит, тогда скажу. – Митаюки упрямо сжала губы.
– Матвей, ты чего бабе своей позволяешь?!
– Ну, тогда я пошла отсюда!
– Тьфу, вздорная баба! Обойдемся!
– Кондрат! Матвей! Знахарка!
Казаки заспорили. Одни предлагали Серьге потребовать от жены послушания, другие уговаривали Чугреева смирить гордыню. Хотя, в общем, и те и другие полагали, что девка обиделась правильно. Не для того она жизнью во вражьем логове рисковала, чтобы потом ее же еще и унижали.
– Дайте слово молвить, други! – неожиданно поднял руку Ганс Штраубе. Спор стал тише, и немец, приложив руку к груди, чуть поклонился девушке, уважительно произнес: – Очень прошу тебя, уважаемая знахарка, поведай нам, грешным, что ты там такое хитрое измыслила?
– У меня имя есть, – глянув на него исподлобья, буркнула шаманка.
– У тебя очень красивое имя: Митаюки-нэ. Но опасаюсь я, что, коли начну им часто пользоваться, муж твой ревновать нас будет.
Девушка глубоко вдохнула, выдохнула… И решила, что палку лучше не перегибать. Себя она проявила заметно, не забудут. Просто бабой больше не сочтут. Теперь пора угостить дикарей косточкой. И Митаюки смилостивилась:
– Хорошо, поплыли!
Лодки и челнок пошли вперед, оставив струг величаво выворачивать на стремнину, повернули в протоку, быстро догребли до болота, приткнулись к берегу. Трое казаков хорошенько перевязали внизу штанины; крепче, через плечи, подвязали шаровары, щедрой рукой навалили себе в штаны перемешанную с песком гальку. Проверили, как сидят за поясом топоры, на месте ли сабли…
Митаюки крепко поцеловала Матвея, Ондрейка еще раз ругнулся, Коська Сиверов просто перекрестился – и ватажники вошли в воду, сперва пригибаясь возле прибрежного кустарника, потом прячась за камышами. Дно быстро ухнулось вниз, и вскоре им уже пришлось плыть, держась за камыши. Штаны тянули в глубину, но это было только на пользу, ибо тело человеческое слишком легкое, при нырянии зачастую задница из воды торчит. А в деле ратном в такую задницу недолго и стрелу али пулю словить.
Там, где течение было быстрым, там и вода оставалась чистой, пробираться вдоль камышей нетрудно. Но вот когда протока раздалась, началась та самая гадость, на которую и сетовал Ондрейко Усов: ряска, тина и кувшинки, среди которых ни в коем случае нельзя поднять волны, ибо качающаяся ряска уж очень хорошо заметна, равно и открытые следы на ней, что остаются, если плыть, пробиваясь среди плавучих растений.
Матвей шел первым, ныряя, продвигаясь вперед на несколько шагов и медленно приподнимаясь, выставляя над поверхностью только рот и нос, облепленные грязью, делая вдох и снова плавно погружаясь. Резкие движения в таком деле никак не допустимы, ибо легко замечаются даже боковым зрением. А вот плавного движения зачастую не замечают даже совсем рядом.
Вдох, нырок, несколько шагов вдоль стены камышей, придерживаясь за них руками, подъем, вдох, новый рывок. Иногда при подвсплытии ряска ложилась так удачно, что через нее удавалось разглядеть близкий лес, макушки сосен. Серьге даже казалось, что он различает сидящего высоко в просторной кроне караульного. Хотя сейчас это не имело никакого значения.
Все это длилось целую вечность, пока казак не ощутил впереди свободную воду, а камышовая стена не отвернула резко влево. Настал самый опасный момент. Учитывая то, что рассказала Митаюки о месте расположения дозора, пробираться дальше следовало под противоположным берегом, у ворога под ногами. Если протока не сильно глубока, если прозрачна, если караульный посмотрит вниз, то вполне может заметить пересекающего русло ныряльщика.
Матвей поднял руку, перекрестился движением пальца, набрал воздух и нырнул, скользя над самым-самым дном, благо с песком в штанах веса для этого хватало. Уткнулся лицом в камыши с противоположной стороны, медленно поднялся по ним наверх, приподнял над водой лицо, тихо вдохнул воздух, нырнул и поплыл дальше против течения, потом еще раз. Оказавшись на песчаной отмели, он забился под самую осоку, густо растущую над водой, и затаился. Вскоре мимо проплыл и приткнулся под траву Коська, потом Ондрейко. Теперь предстояло самое трудное: ждать.
Кормчий Усов был прав – мерзкое у них троих мастерство.
В это время на реке перед болотом Ганс Штраубе положил руку шаманке на плечо:
– Мыслю, пора, фройляйн Митаюки-нэ. Должны уже добраться.
Девушка кивнула, оттолкнула долбленку, уселась на корму, взялась за весло, борясь со встречным течением. Вскоре, впрочем, она добралась до пруда, и стало легче. Мерно проталкивая однодревку через застывшую ряску, девушка несколько раз поднимала лицо, улыбалась дозорному на сосне, а подобравшись ближе, помахала рукой:
– Хорошего дня! Это я, Митаюки-нэ из Яхаивара! Видите, обещала вернуться и вернулась!
Караульный помахал в ответ, и шаманка погребла дальше, проплыла мимо осоковых зарослей, за поникшим кустом повернула к берегу, приткнула челнок к отмели, весело помахала выглянувшим воинам:
– Вот и я, храбрецы! Али мыслили, обману? – Митаюки резко опустила руку, нахмурилась: – Подождите, а вы кто? Тут намедни другие воины стояли!
– А чем мы хуже? – выкатили грудь колесом дозорные. – Иди сюда, путница. Мы тебя с дороги отваром походным угостим.
– Коли угостите, тогда выйду, – согласилась шаманка, перекинула ноги за борт, толкнула челнок выше и стала подниматься, положив весло на плечо: – А правда, почему вы другие? Где прежние?
– Да меняемся мы, дева, – охотно пояснили воины. – Мужи в дозорах не живут. Отстояли срок, и заместо одних другие заступают… Ой, это кто?
Сир-тя увидел, как по бокам от посудины вспенилась вода и из нее выросли трое мужчин, резко склонившихся над челноком. Отшвырнув рогожу, они схватили лежащие на дне луки и стрелы, вскинули оружие. С пчелиным гулом запели стрелы – из шести в дозорного на сосне попали четыре, и две оказались смертельными. Водяные люди повернули лица к дозорным. Воины закричали, хватаясь за копья, но было уже поздно…
– Ни в жисть больше водолазом идти не соглашусь! – поклялся Ондрейко Усов, бросая лук обратно в лодку.
Он тут же сел, развязал штанины и запрыгал, избавляясь от песка с камнями. Матвей первым делом поспешил к жене:
– Ты как, милая?
– Ты настоящий вождь. – Юная шаманка закинула руки ему за шею, подтянулась и крепко поцеловала в губы. – Мы будем править миром! А пока раздевайся, простудишься!
– И почему они огня у себя в дозорах не разводят? – недовольно посетовал Костька Сиверов, уже развешивая одежду на низких ветках орешника на просушку. Все тело его было покрыто мурашками и заметно посинело, казак ежился и дрожал, несмотря на жару.
– Снимай все скорее, – шепнула на ухо мужу Митаюки. – Снимай скорей, я тебя согрею.

* * *

Получасового отсутствия сотника Серьги никто не заметил. Казаки были заняты протаскиванием через протоку огромного корабля. Вроде как по ширине струг по реке проходил с легкостью и по осадке тоже имел изрядный запас под килем. Но вот на каждой излучине либо в берега носом и кормой упирался, либо брюхом на мелководье садился. Приходилось раскачивать, подкапывать, тянуть, вести дальше – и опять на очередном изгибе русла повторять все старания. В болотине, через которую большие трофейные лодки с легкостью скользили поверх грязи и растений, струг просто застрял. Причем на глубине, и выйти толкнуть его казаки не могли. Им оставалось только грести с борта, в то время как товарищи на лодках по мере сил веслами разгребали ряску и тину на пути.
До выходящей в озеро протоки ватажники добрались только к вечеру, привязались напротив расположения дозора и, подкрепившись вяленой рыбой, легли отдыхать.
Митаюки дала людям время прийти в себя и набраться сил, однако подняла их все же задолго до рассвета. Вернее, разбудила мужа, внушительно поинтересовавшись:
– Вы хотите золота или погибнуть? Давайте выдвигаться, иначе первыми не поспеть!
Такое наущение могло бы поднять даже мертвого казака, а потому кочевряжиться никто не стал – споро собрались, погрузились, отплыли. По озерному простору струг пошел ходко – для таких вод и создавался, – лодки вытянулись за ним в хвост.
– Сейчас высадимся, пока они все сонные, святилище окружим в два ряда, и отец Амвросий шамана здешнего низвергнет, а опосля слово божие для язычников произнесет, – потирая ладони, негромко поведала мужу шаманка свой план. – Главное, чтобы казаки первые ни на кого не напали, тогда мы все селение мирно в христианство обратим. Ты токмо рядом со священником держись. Вдруг силы его молитвы не хватит? Тогда придется рогатиной маленько подсобить. После сего идола поганого забираем, крест водружаем и обратно в острог с честью возвертаемся.
– Как ты легко про идола родового сказываешь, – не выдержал даже Матвей. – Нечто не жалко совсем?
– Это мужской бог… – небрежно, с легким презрением отмахнулась юная шаманка. Ее куда больше заботило состояние священника. Интересно, жестокая и коварная Нине-пухуця успела его хорошенько разозлить, дабы добавить силы и ярости в чувства и заклинания? Должна была. Черная шаманка знала, что делать. Да и выглядел отец Амвросий слегка потерянным, с шальным взглядом тиская крест и бормоча себе под нос молитвы.
С первыми рассветными лучами казацкий струг, обтянутый шкурой троерога, с шумом врезался в берег, пройдя между двумя лодочными причалами и один ненароком завалив. Рядом приткнулись лодки, из них тоже посыпались на берег суровые, нахмурившиеся воины.
– В два ряда округ капища становись! – приказал Матвей Серьга. – Спокойно держитесь, други, первыми сечу не начинать!
– Маюни! – поймала паренька за руку юная шаманка, указала на дерево: – Ящерку-выручалочку отпусти скорее, а то как бы амулет не отомстил. Я не могу, переводить надо.
Маюни несколько мгновений колебался, однако общее дело оказалось для него важнее неприязни к сир-тя, и он кивнул, побежал к священной березе здешнего рода, подпрыгнул, ухватившись за нижнюю ветку, стал ловко карабкаться наверх.
Отец Амвросий, ступив на берег, осенил себя знамением, низко поклонился, громко провозгласил:
– Благодарю тебя, Господи, что дозволил мне принести священные имя и слово твое на сии берега языческие, что отныне православными станут!
Между тем Михайло Ослоп, Ондрейко Усов и Ганс Штраубе уже начали деловито обдирать шкуру со святилища, дабы удобнее выгружать оттуда золотого идола.
На свет выскочил растерянный шаман – сонный, взъерошенный, как мокрый воробей, одетый лишь в золотой с лучами защитный амулет.
– На колени, несчастный! – воздел руку над ним священник. – Покайся в грехах своих, язычник! В служении богам ложным, в поклонении бесам мерзким, в чародействе и волховании! Истинная вера прольет свет свой в души ваши и на ваши земли! Повторяй за мной и радуйся словам драгоценным… Отче наш, сущий на небесах! Да святится имя твое, да приидет царствие твое, да будет воля твоя и на земле, как на небе! Не введи нас в искушение, но избавь нас от лукавого, ибо твое есть царство и сила и слава вовеки… И сними с себя, дикарь, эту богопротивную мерзость!
Отец Амвросий сорвал с груди шамана священный символ его власти и мудрости, защищающий от заклинаний и проклятий, швырнул на землю.
Митаюки тут же, от греха, подобрала его и кинула в струг. Она внимательно поглядывала по сторонам, однако ничего тревожного пока не видела. За перелеском маячили женщины. Воспитательницами становились колдуньи сильные, опасные. Однако для них высшей ценностью был Дом Девичества, а потому шаманки наверняка предпочтут остаться незамеченными и уведут в безопасное место воспитанниц.
Из мужских домов тоже повыскакивали вожди и воины – и тоже не решались ничего делать. Их было заметно меньше, чем казаков, а оставшийся без амулета шаман города наглядно доказывал, что от мудрости сир-тя против приплывших дикарей большой пользы нет. От семейных чумов осторожно подтягивались жители, среди которых были и мужчины. Причем с оружием. Но кидаться на копья казаков они тоже как-то не стремились.
Между тем трое ватажников уже лишили святилище крыши, небрежно разбрасывая обереги, амулеты, циновки со священными знаками, растолкали опорные жерди, освободили здешнего мужского бога. Казаки из оцепления стали оглядываться на их восхищенный посвист, довольно улыбаться: махина литого золота приходилась Михайло Ослопу по грудь! Ради такого и вправду стоило мучиться с протаскиванием струга, ползанием по болоту и – шаманка очень на это надеялась – воздержаться от разгульного грабежа с насилием.
– Второй ряд, шаг назад! – приказал Матвей. – Помогайте добычу грузить!
В кроне березы затрещали ветки. Но Маюни не падал, это он так спускался. Спрыгнул на землю, распутал завязки, выпустил ящерку. Подмигнул юной шаманке:
– Цела!
– Верую во единаго Бога Отца, Вседержителя! Творца неба и земли, видимым же всем и невидимым! И во единаго Господа Иисуса Христа, Сына Божия, единороднаго! – выйдя перед строем казаков к местным сир-тя, провозгласил отец Амвросий, воздевая крест над собравшимися. – Иже от Отца рожденнаго прежде всех век! Света от света, Бога от Бога истинна, рождена, несотворена, единосущна Отцу, имже вся быша! Нашего ради спасения сошедшаго с небес и воплотившегося от Духа свята и Марии Девы, и вочеловечшася! Вот оно, слово священное, что спасет души ваши и откроет путь к вечному спасению! Вот он, символ веры истинной, Христовой, к которой надлежит оборотиться вам во имя жизни праведной.
Митаюки поспешила к нему, стала переводить:
– Великий бог небес Нум-Торум устал, народ сир-тя! Он больше неспособен защитить вас, принести благополучие вашим землям, сохранить покой ваших детей! Нум-Торум постарел и ослаб, ему на смену приходят новые боги! Сии люди белокожие есть посланники этих богов и водрузят здесь символ новой веры, которую вам надлежит исполнять!
– Они поняли, дитя мое? – Отец Амвросий обвел горящим взглядом язычников.
– Да, отче, – кивнула шаманка. – Нужно ставить распятие и учить их креститься.
– Отныне открыт вам путь для спасения, дети мои! – воодушевленно продолжил проповеди священник. – Путь к праведности в жизни земной и небесной!
– Подожди, девка! – внезапно узнала Митаюки хозяйка, в кухлянке которой девушка сейчас и стояла. – Да ведь это ты намедни бивни у меня вкапывала!
– Нельзя быть такими наивными, сир-тя, – развела руками юная шаманка. – Не всяк, кто улыбается вам, есть ваш друг. Не всяк, кто кланяется вам, ваш раб. Не всяк, кто просит у вас пищи, крова и одежды, желает вам добра. Есть люди, желания которых куда обширнее еды и тряпок.
– Ты подлая тварь! Обманщица! Изменница! – Потрясая кулаками, толпа женщин двинулась на нее.
– Казаки, сделайте шаг вперед! – по-русски закричала через плечо Митаюки.
Ватажники, слава небесам, послушались – и хозяйки тут же отпрянули.
– Имя Нине-пухуця вам о чем-нибудь говорит?! – громко спросила юная шаманка, и женщины моментально притихли. – Вещала она вам, сир-тя, что те, кто не ищет побед и подвигов, обречены на вымирание? Вы помните слова, за которые хотели ее сжечь? Теперь вспоминать поздно. Время сир-тя прошло! Настает эпоха новых богов. Дикари водрузят здесь крест, каковой есть истукан их бога, и отныне вы станете поклоняться ему. И горе вам, коли вы попытаетесь уклониться от сего служения!
– Чего они хотят, Митаюки-нэ? – Священник неожиданно обратился к шаманке полным именем.
– Они просят установить распятие, святой отец! – уверенно ответила девушка.
Казаки, поставив струг бортом к берегу и кинув на него жерди разобранного капища, переволокли золотого идола на борт. Часть ватажников стала увязывать его и закреплять. Остальные, откликнувшись на призыв священника, принялись из самых толстых жердин сооружать большой крест.
– Под березу вкапывайте, – тихо посоветовала шаманка. – Дабы не перепутали, чему поклоняться.
Вскоре все было кончено. Струг отошел на глубокую воду, крест поднялся и прочно укрепился комлем в земле сир-тя, отец Амвросий благословил язычников познавать новую веру, окропив их святой водой. Его и Митаюки казаки перевезли на корабль, вернулись за сотоварищами – в то время как струг, толкаемый ударами весел, медленно двинулся в обратный путь. Шаманка очень надеялась, что казаки не заблудятся и протоку найдут. Сама она указывать дорогу не рискнула.
По счастью, ватажники были путешественниками бывалыми, опытными. Разобрались. Уже через два часа главной трудностью для них стала уже болотина, через которую глубоко осевший струг провести оказалось намного труднее, нежели ранее. Но казаки не унывали, пребывая в хорошем настроении. Разгребали грязь и водоросли, насколько доставали веслами, отпихивали все это назад, а потом отталкивались от получившихся куч, отвоевывая у болота шаг за шагом.
За общей суетой Митаюки не сразу заметила, что легкие лодки с казаками куда-то исчезли.
– Где они, Матвей? – схватила мужа за руку девушка.
– Измыслили проверить, не свалили ли крест язычники после нашего отплытия? – неуверенно ответил Серьга. Впрочем, по эмоциям его и без того было ясно: врет!
– Где?! – еще раз с нажимом переспросила шаманка.
– Пойми, милая… – Матвей чуть помедлил. – Нам хорошо, мы с тобой вдвоем. А иные казаки не первый месяц ласки женской не ведают!
– Вот проклятье! – поморщилась девушка. Но от нее сейчас ничего не зависело, и оставалось только вздохнуть: – Надеюсь, сир-тя действительно повалили крест. Тогда наказание будет хотя бы считаться справедливым…
Однако радовало то, что казаки не устроили разгул при ней. Вестимо, некое уважение испытывать начали и открыто противоречить не хотят. Посему и ей возмущаться лишний раз не стоит. Лучше сделать вид, что ничего не знает, – и тогда всем будет хорошо.
И мысли юной шаманки улетели в будущее, к торжественному пиру, который закатят ватажники после успешного набега на очередное селение. Выкрикнут там ей казаки хоть одну здравицу или нет? Если выкрикнут – значит, и второй шаг к порабощению дикарей сделан ею успешно.
Митаюки-нэ почему-то была твердо уверена – выкрикнут.

Глава 10
Весна 1584 г. П-ов Ямал

Остаемся! 

Пройдя по жердяным мосткам, переброшенным от берега через две лодки и до самого струга, Василий Яросеев скинул с плеча бивень товлынга на борт, махину его тут же подхватили Семенко и Михайло, оттянули дальше к центру, повернули вдоль скамеек.
– Полтораста! – махнул рукой Ганс Штраубе. – Все, загрузили!
Казаки накрыли драгоценный груз ветхими кожами, собранными по брошенным стойбищам менквов, накрепко увязали края, крепя ремни за держащие борта петли соснового корня. После чего перебрались на мостки и сошли на берег, отправляясь к костру, возле которого сидели остальные ватажники, перекусывая жареным мясом и запивая его слегка забродившим ягодным отваром. Ничего крепче, увы, на сих холодных берегах изготовить пока не удавалось.
– Круг собрался? – громко спросил Иван Егоров. – Все здесь, жалиться опосля на невнимание никто не станет?
– Сказывай, атаман! Мы не в лесу, потеряться негде! Здесь мы все! – наперебой отозвались казаки, а Кондрат Чугреев добавил: – Даже лишние имеются.
Кормчий явно намекал на стоящую рядом с Матвеем знахарку, однако слова его не вызвали ничего, кроме смеха. Впрочем, другие женщины тоже были на пирушке, и гнать их прочь никто не собирался. Сидят и сидят – кому какое дело? Права голоса у баб нет, это верно. Но коли молча со всеми рядом сидеть – так подобного запрета в обычаях не имелось.
– Коли так, други, слушайте отчет мой! – закинул руки за спину воевода. – Слоновой кости мы по стойбищам набрать исхитрились аж три с половиной сотни бивней. Да еще и не все земли обошли! Немец наш разумный сказывает, у них в Мекленбурге за каждый такой до десяти гульденов выторговать можно… Однако же известно: за морем телушка полушка, да рубль перевоз. У нас, да еще Строгановы, такой цены не дадут.
Недовольный гул среди казаков означал, что в отношении купцов никаких добрых чувств они не испытывают.
– Вот только других покупателей у нас нет, казаки, да и клятвой крестоцеловальной мы со Строгановыми связаны, – поспешил продолжить атаман. – Сего золота белого мы ныне полный струг загрузили и мыслим, тем товаром за припасы взятые и струги разбитые с купцами счесться нам по силам выйдет. А коли не сойдемся, так новой ходкой еще слоновой кости отправить сможем.
«Обманут Строгановы, как пить дать обманут!» – означала очередная волна гула, прокатившегося по рядам воинов.
– Ныне же решить нам надлежит, други, что делать далее станем? Вот, Ганс Штраубе полагает, надобно и далее со Строгановыми бивнями за припасы рассчитываться, а самим золото добывать, тайну сию от посторонних скрывая. Бивни слоновые – товар дорогой да тяжелый, за ним добытчики рьяно не гоняются. А коли сами возить возьмемся, так токмо рады купцы станут и мешаться не полезут. Посему сможем мы и далее веру христианскую язычникам нести, на путь истинный их обращая.
– Это верно! За веру истинную себя жалеть не след! – весело отозвались ватажники.
– Я же полагаю, други, надобно нам костью со Строгановыми рассчитаться, а как долг купцы закрытым сочтут, так с золотом и уйти, сыска уже не боясь, на Руси осесть и жить себе спокойно. И пусть после того тут все хоть кувырком идет! Нам с того убытка уже не выйдет. При таком раскладе и таиться ни к чему, прятаться. За что костью не сочтемся, золотом доплатим, у нас хватит. И свободны будем, как вольный ветер!
Круг загудел. Казаки переглядывались, переговаривались. Наконец встал Кондрат Чугреев, подергал себя за бороду:
– Ты атаман, не в обиду будет сказано, доля твоя половинной супротив всех наших вместе взятых выходит. Посему тебе ныне ужо на жизнь богатую даже детям хватит. Нам же хотелось бы золотишком разжиться поболее. Нелюбо нам от места столь удачного налегке уходить. Хотим еще пошалить, чужаков сюда не допуская. Так вот я мыслю, други… – Кондрат обвел взглядом круг.
– Верно Кондрат сказывает! Нелюбо! Еще хотим! Мало добыли! – горячо поддержали его сотоварищи. – Золота много не бывает!
– Еще у кого есть что сказать? – прошел вокруг костра атаман. – Может, еще у кого мысли есть, каковые удачными покажутся?
Казаки гудели, но слова больше никто не просил.
– Стало быть, путей у нас всего два, – подвел черту Иван Егоров. – Слоновой костью откупиться и уйти али костью откупиться и остаться. Что скажете, други? Кто на сторону немца нашего встанет, кто за то, чтобы костью слоновой Строгановым жадность утолить, а самим и далее идолов золотых средь язычников собирать?
– Лю-юбо! – заорали казаки так, что у Митаюки заложило в ушах. – Любо-о! Не хотим уходить! Даешь еще золота! Здесь наше место!
– Ну, что с вами делать, служивые, – развел руками Егоров. – Воля ваша. Что круг решил, так тому и быть…
И он решительно рубанул ладонью воздух:
– Остаемся!!!